Разрыв полностью

Еще ниже — ни одной новой фотографии тебя. Над столом Л. висит зеркало.

Смотрюсь в него, чтобы увидеть, как я выгляжу, когда смотрю на тебя. Я выгляжу, как человек, которому больно, но, может, так падает свет.

Почему я снова хочу обжечься?

Вытряхиваю остатки мелочи из разных стран, ищу завалявшиеся евро, чтобы скормить их стиральной машине в laverie через дорогу. Монеток не хватает. Я всё потратила или раздала, не зная, как скоро вернусь в Еврозону. На туалетном столике Л. стоит банка для мелочи. Она сейчас в другой стране, а мы храним мелочь, только если уверены, что вернемся. Мы можем ею не пользоваться, как, например, ни разу не съездить в Версаль или Фонтенбло, живя в Париже, но знать, что она просто есть, приятно.

Мне скучно, и я одна, поэтому я долго гуляю, пересекая — не случайно — парижские улицы, которые носят три твоих имени. Иду в кафе окольным путем, триангулирую: одна вершина Гар-дю-Нор, другая — тот «Монопри»… В кафе уже сидят три раскрытых макбука (вспоминаю греческую девочку, погладившую мой ноутбук), но вайфая нет. Мир другой, когда не подключен, — словно я под водой или за стеклом.

В кафе играет музыка — замечаю ее, потому что не подключена. В этом кафе слова песен заполняют промежутки, которые могли бы заполнять слова онлайн, — лишь бы посетителям не пришлось разговаривать друг с другом, писать или, чего доброго, читать. Если они одни и ждут кого-то — музыка скроет их неподключенность.

Во всех кафе Европы звучат международные песни: одинаковые мелодии для всех нас. «Someone Like You» Адель звучит во всех барах всех городов мира. Отмечаю, что вот она, снова. Я научилась быть внимательнее к песням, которые захватывают место под солнцем. Я знаю, что эти песни — те, что крутятся у меня в голове, звучат у меня на губах, — пытаются мне что-то сказать. Заметив, что я заметила песню, я замедляю ее, отделяю слова от музыки и снимаю слой за слоем в поисках подсказок.

Когда я влюблена, песни для меня значат больше, чем что бы то ни было, или даже чем кто бы то ни был. Впрочем, как и для всех остальных посетителей кафе, у каждого из которых внутри свои музыкальные хуки.

Песни как имена: безлично личные, сосуды для эмоций, о существовании которых я и не подозревала. И они не меняются, как бы часто их ни проигрывали. Или все-таки меняются? Стерильные повязки — впрочем, не совсем стерильные: запачканные любовью или потерей их исполнителей, их можно наложить на любую рану. И каждый раз, когда песня звучит снова, она отрывает пластырь, обнажает рану и усугубляет ее болью осознания. Ты должен помнить, что[58]… Музыкальные клише ждут не дождутся, когда мы с ними приключимся. Они цепляют универсальным, выхватывают детали моей истории, никогда не меняясь в корне, но по-новому ложась на каждый новый момент прослушивания, так что даже песни, когда-то казавшиеся банальными, сегодня звучат потрясающе. Время что-то добавляет с течением времени, пусть даже только свой вес, или разъедает контекст, вымывая себя из песни — молниеносно диковинный результат. Но самый новый хит, играющий в твоей голове и из всех колонок, так не обновишь. Повторяясь слишком часто во всевозможных контекстах, он не может закрепиться за чем-то конкретным и обрести новый смысл.