Впрочем, ничего серьезнее объятий между ними не произошло. Хоть Марианна и дала понять, что готова исполнить супружеский долг, полковник так дрожал за телесное благополучие ее и будущего ребенка, что даже обнять ее решился не сразу — лишь после уговоров и долгих заверений, что ей хорошо, удобно и от этого с ней точно ничего не случится. И все равно, кажется, полковник боялся шевельнуться и, судя по медленным и затрудненным движениям на следующее утро, едва ли хорошо выспался.
Пробуждение вышло не слишком романтичным: Марианне срочно потребовался ночной горшок, а муж ее напрасно делал вид, что у него не ломит все тело от неудобной позы, в которой он провел ночь. Однако было в этом какое-то странное очарование — и, пожалуй, впервые после свадьбы Марианна ощутила себя действительно замужем. Пусть они с полковником еще не соединились тем способом, который закон, моральные авторитеты и модные романы равно почитают необходимым для истинного супружества — они больше не стесняются друг друга, они перестали быть чужими и допустили друг друга в тот внутренний, интимный круг личного бытия, куда допускаем мы лишь ближайших родных и самых доверенных слуг.
Преувеличенная забота полковника о ее здоровье радовала и трогала, однако и немного раздражала Марианну. Он так за нее боялся, что этим утром не позволил ей даже самой заварить и разлить чай: Марианне пришлось сидеть и смотреть, как это делает горничная. Нельзя сказать, что это ее сильно огорчило — однако напомнило о сотне других, более приятных вещей, от которых Марианна вовсе не собиралась столь тщательно себя ограждать.
— Полковник, — заговорила она, когда горничная вышла, и они остались за чаем вдвоем, — я не такое уж хрупкое создание, и одно неверное движение меня точно не убьет. Вы огорчались, когда я считала вас немощным стариком; так подумайте о том, что и мне обидно, когда во мне видят этакую фарфоровую куклу, до которой страшно дотронуться.
Полковник нахмурился, передавая ей чашку чая — уже вторую.
— Знаете, только нынче ночью, сжимая вас в объятиях, я осознал, насколько вы… насколько вы беременны!
Марианна рассмеялась, смутив этим полковника.
— Разве можно быть более или менее беременной? Либо ты беременна, либо нет.
— Я… право, не знаю, как пояснить значение своих слов, не нанеся вам оскорбления, — проговорил он торопливо и, чтобы скрыть свое смущение, поскорее уткнулся в чашку.
— Вы хотите сказать, что я страшно располнела, а вы этого не замечали, пока не попробовали меня обнять? Но, полковник, вы ведь никогда раньше меня не обнимали! Как же заметили разницу?
По лицу полковника она поняла, что ему не хотелось бы развивать эту тему.
— Признаюсь, это странное чувство, — заметил он, помолчав. — Очень странно делить с вами постель, быть рядом, обнимать вас… и знать, что там, внутри вас, живет и растет дитя.
Марианна задумалась, пытаясь вообразить себе его чувства.
— Та лондонская повитуха, что подтвердила мое положение, много рассказывала и о зачатии, и о родах. Тогда я была поражена своим несчастьем и почти не могла думать о будущем. Но как жалею теперь, что не слишком внимательно ее слушала и не задавала вопросы! — А затем она добавила — как бы невзначай, словно о самой обычной вещи, удивив своим спокойствием даже себя самое: — Но вот что помню точно: она говорила, что близость с мужчиной во время беременности вполне дозволительна, что ни беременной, ни ребенку это не вредит. Хотя в тот миг, конечно, я и подумать не могла, что действительно стану в эти месяцы близка с мужчиной… с моим мужем, — добавила она с улыбкой.
Полковник бросил в ее сторону короткий, но полный значения взгляд.
— Дело не только в здоровье и благополучие вашем или ребенка. Я не хочу вас тревожить. Вы так сладко спали сегодня… я боялся повернуться лишний раз, чтобы вас не разбудить.
— Вы забываете, что большую часть жизни я делила постель с сестрой, — с улыбкой ответила Марианна. — Если уж я заснула — ничто, кроме холода, меня не разбудит!
— Хотите сказать, что ваш сон постоянен и крепок, как ваша любовь?
— Полковник, да вы сегодня настоящий поэт!
— С такой женой нельзя не быть поэтом!
С этими словами он отставил чашку и потянулся к сладчайшему десерту — к губам своей жены.
Однако прошло лишь несколько дней, и настроение Марианны резко изменилось — вместе с самочувствием. Она по-прежнему любила мужа, но игривые мысли ее более не посещали; напротив, о супружеских утехах она теперь и думать не могла. Опротивела ей и еда, прежде доставлявшая удовольствие: вкусы ее менялись почти ежедневно, от того, что с удовольствием ела вчера, сегодня ее тошнило, так что Марианна не представляла, как бы пережила эти недели беременности, не будь у нее богатого мужа, готового идти навстречу любым пожеланиям жены.
