Уже некоторое время полковник Брэндон, стоя у окна, ожидал возвращения жены — и спрашивал себя, почему не пошел с ней сам, а позволил уйти в сопровождении одной лишь Элинор. Причин для беспокойства, казалось, не было; и все же после того сестры прошли мимо дома и скрылись из виду за зеленой изгородью, тревога его с каждой минутой росла.
Эдвард старался его успокоить, хоть и не совсем понимал его чувства. За свою жену он не тревожился: Элинор была куда крепче Марианны, да и не носила ребенка. От Элинор Эдвард слыхал, что ее сестра наклонна к обморокам; однако, поскольку сам был знаком с этим женским недомоганием лишь через свою матушку, падавшую без чувств всякий раз, когда что-то шло не по ее хотению, мысль об обмороке его не пугала. Сперва, видя, что полковник хмурится и шагает взад-вперед по комнате, то и дело подходя к окну, Эдвард пытался развлечь его разговором — но тот едва его слушал, и все старания падали в пустоту. Тогда Эдвард изменил тактику: принялся уверять полковника, что с сестрами ничего не случится, что погода нынче прекрасная, а Элинор благоразумна и ответственна, она сумеет позаботиться о Марианне, если что-то пойдет не так.
При этих словах полковник Брэндон впервые за полчаса оторвался от окна и резко повернул голову к собеседнику.
— А что может пойти не так? — спросил он с нескрываемой тревогой в голосе.
— Ничего, пока Элинор рядом, — заверил его Эдвард. — Уверен, они вот-вот вернутся: нам ведь скоро идти к вечерне.
— Марианна часто забывает о времени, особенно когда гуляет, — заметил полковник; суровое лицо его смягчилось при воспоминании о том, как непосредственно и самозабвенно его жена наслаждается природой. — Я… сам не знаю, почему, но всякий раз, когда ее нет рядом, начинаю о ней тревожиться. Быть может, эгоистично с моей стороны так беспокоиться о ней: из-за этого я ограничиваю ее со всех сторон и лишаю любимых занятий. — В последнее время полковник стал пенять Марианне на то, что она подолгу сидит на жестком табурете за фортепиано, утомляя глаза и ум разучиванием трудных пьес. — Но однажды я уже пережил величайшую потерю — и не хочу снова потерять ту, что для меня драгоценнее всего на свете. Нет, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить ее даже от малейших огорчений, чтобы ничто не причинило ей и капли вреда.
— Не ту, а тех двоих, что драгоценнее всего на свете, — поправил его Эдвард. — Ведь Марианна носит ваше дитя.
— Да, я говорю о них обоих, — бросив на него быстрый взгляд, негромко подтвердил полковник.
В это мгновение он услышал собственное имя, выкрикнутое знакомым голосом, но с непривычным волнением и тревогой; а в следующий миг под окном появилась Элинор. Она бежала бегом; Марианны с ней не было.
— Элинор! — с беспокойством воскликнул Эдвард, опустив на стол недопитый бокал шерри и тут же о нем забыв. — Это Элинор! И она… она бежит! Что могло случиться?
Когда Элинор подбежала к дому, оба джентльмена были уже во дворе. Эдвард обнял ее за плечи, чтобы поддержать и дать отдышаться. Полковник с нетерпением ожидал рядом.
— Марианна… — с трудом выдохнула Элинор. — Ей дурно… она на лужайке у розовых кустов… не может идти… Уиллоуби…
В тот же миг полковник сорвался с места и бросился к жене с такой же быстротой, с какой много лет назад бежал в атаку на полях сражений.
Марианну он нашел почти без чувств; она дрожала всем телом, и руки ее были холодны, как лед. Определенно, не погода была в этом повинна: солнце светило совсем по-летнему, и на прогулке скорее требовался зонтик от загара, чем верхнее платье. Однако полковник сбросил с себя сюртук, укутал им Марианну, поднял ее на руки и понес в дом.
Марианна, казалось, не видела и не сознавала ничего вокруг. Однако, когда полковник усадил ее в кресло и сделал движение, словно хотел уйти, она вдруг с рыданиями в голосе стала умолять его остаться. В смятении и ужасе, она даже не заметила, что чепец ее сполз с головы, обнажив непокорные кудри.
— Я никуда не уйду! — заверил полковник и усадил ее к себе на колени, чтобы Марианне легче было успокоиться, прижавшись к его груди.
Несмотря на вес ребенка, Марианна показалась ему легкой, как перышко. Невольно полковник задумался о том, какой же хрупкой была она до того, как ребенок вырос. На миг кольнула его зависть к Уиллоуби — недостойному счастливцу Уиллоуби, что стал для Марианны первым, что ласкал ее, когда она еще не ведала горя и разочарования, и заставлял трепетать еще неразбитое сердце. Но в следующий же миг зависть сменилась торжеством: ведь он, Брэндон, вышел победителем, именно он сжимает сейчас в объятиях жену и ребенка. «Тех двоих, что драгоценнее всего на свете», — как заметил, ничего не зная, Эдвард.
От близости полковника Марианна немного согрелась, однако все еще не могла успокоиться. Вцепившись в рукав его рубашки, с дрожью в голосе она произнесла:
— Я солгала Элинор. Сказала, что не боюсь его — но, Боже, как страшно мне стало, когда я поняла, что это он! Как страшно!
