Разушенный мальчик (ЛП) полностью

Наступает пауза, пока Маверик едет по тихой, сонной улице, и я представляю, каково это иметь такую жизнь. Нормальную. Без сатанинских ритуалов, секретов культа и чертовой жены, которая скорее трахнет своего приемного брата, чем меня.

Это было бы здорово, я думаю.

Это было бы действительно чертовски хорошо.

Я слышу, как Элайджа выдохнул, и напрягаюсь, потянувшись к бандане скелета на шее. Нервная привычка, которая становится еще хуже, когда я нахожусь в состоянии абстиненции.

— Просто приезжайте, — Элайджа заканчивает разговор без лишних слов, и Маверик выруливает из этого милого, нормального района, подальше от той жизни, которой у меня никогда не будет.

Когда мы въезжаем в ворота Санктума, у меня сводит живот. Я кручу зажигалку в руке, наблюдая, как пламя разгорается, потом гаснет, снова и снова. Отвлечение от кладбища за церковью. От безымянной могилы, с которой я никогда не захочу ничего делать, кроме как ссать на нее.

Маверик паркуется за Камаро Кейна, глушит двигатель и поворачивается ко мне.

Я не смотрю на него.

Просто продолжаю возиться с зажигалкой, скрипя зубами, как будто размолотые в пыль коренные зубы удержат все в моей голове.

Мав вздыхает, и я напрягаюсь, наблюдая, как разгорается огонек.

Гаснет.

— Ты готов? — тихо спрашивает он.

Я провожу большим пальцем по вмятому гребню. Искра разгорается. Гаснет.

Еще один громкий выдох со стороны водителя.

— Мы должны войти.

Я снова зажигаю зажигалку, но это лишь призрак пламени. Встряхнув ее, я пытаюсь еще раз.

Ничего.

Я сгибаю пальцы вокруг нее и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, на обширную лужайку Санктума, темную и задумчивую. Света нет, три часа ночи — дьявольский час.

Я чувствую это даже сейчас. Волоски на затылке встают дыбом. Сердце вырывается из груди. Может быть, это остатки от удара, который я нанес, когда Мав забрал меня, но я сомневаюсь. Мое тело, вероятно, уже сгорело от этого.

Это темная магия, которую я чувствую на этой оскверненной земле.

Memento mori. Как напоминание о том, что смерть зовет.

Зовет, на самом деле. Иногда я думаю, что это было бы к лучшему.

Особенно если я никогда не верну ее.

Думая о глубоких могилах, я думаю, не следовало ли мне кремировать своего отца. Сжечь до пепла и похоронить далеко-далеко отсюда. Я думаю, его кости могут отравить Санктум. Запятнать даже нечестивые земли этого места, которое было моим убежищем и мучением уже более двадцати лет.

Думаю, я впервые научился ходить здесь. Это сказал мне отец. А может, это была Пэмми.

Может быть, когда она глубоко всасывала мой член, а слезы текли по моему лицу, когда я притворялся, что ненавижу это. Пытался потерять себя в горящих благовониях и лучших воспоминаниях.

Но на самом деле у меня их не было.

Не было ничего, за что можно было бы ухватиться.

Не было ничего, пока не появилась она.

— Люци, нам нужно идти…

— Заткнись, блядь, — прорычал эти слова, точно так же, как я сказал их своей жене несколько недель назад. Я загнал ее в угол, мои кулаки уперлись в стену по обе стороны от ее головы. Она боялась меня.

Мне это нравилось.

Интересно, думает ли она об этом сейчас и смеется?

Интересно, он ее тоже пугает? Нравится ли ей это? Почему она всегда хочет его в худшем виде, а от меня требует, чтобы я был в лучшем?

Должен ли я был всегда позволять ей идти к нему?

Почему Маверик не дал ему умереть?

— Следи за тем, как ты со мной разговариваешь, — говорит Мав, его голос низкий. — Я знаю, что тебе больно, но нам нужно пойти в Совет и выяснить, что Элайджа…

— Зачем ты это сделал? — я прервал его, откинув голову назад на кожаное сиденье и повернувшись, чтобы посмотреть на него, зажигалка все еще в одной руке, другая прислонена к моему бедру. — Почему ты позволил ей побежать к нему?

Бледно-голубые глаза Маверика смотрят на мои, и он все еще держит одну руку на руле, а другую на рычаге переключения передач. Я вижу её верхнюю часть, на ней выгравировано имя моей жены.

Большие, жирные буквы.

На боковой стороне его руки, ниже запястья, выгравировано имя его покойного брата. Малакай. А его сестра, Бруклин, над его грудью.

Имя Эллы — самое большое, на его бедре, ведущее вниз к штанам.

Я видел это на Ноктеме, прямо перед тем, как он вставил свой член мне в горло. Я видел и письмо. От Джеремайи, моему гребаному брату.

— Я думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос, — медленно говорит он.

Я улыбаюсь ему, проводя большим пальцем по нижней губе, прежде чем опустить руку обратно на бедро. Моя покрытая шрамами рука. Коагула.

Я почти смеюсь, думая об этом. О том, что только Сид Рейн могла взять что-то настолько святое и сбежать с этим, вырвав мое сердце. Иногда мне хочется отрезать эту гребаную руку, чтобы избавиться от любого ее следа.

Но у меня на бедре тоже есть ее шрам. Над татуировкой моего Несвятого. Есть и другие от Клятвы Смерти, но я знаю ее.

У нее такой же, и все же я не могу не думать, что с Джеремаей Рейном у нее может быть больше шрамов. Синяки, может быть.

Я бы не отказался, чтобы он сломал ей чертовы кости.