Разушенный мальчик (ЛП) полностью

— Что бы он сделал, Элайджа? — спрашиваю я, наклоняя голову и подходя ближе к новому Доминусу, получившему этот титул после того, как я убил своего отца, в этой самой комнате. — Он сказал бы нам, ты это хочешь сказать? — я дразню его, еще на шаг ближе.

Я слышу, как Эзра выкрикивает мое имя, несомненно, злясь, что я нахожусь перед лицом его отца, но, думаю, он уже должен знать, что мне на все наплевать, тем более на отцов.

Глаза Элайджи сужаются.

— Назад.

Нет. Я хватаюсь за фотографию так сильно, что рука дрожит, но я не отступаю. Я подхожу ближе, и Элайджа вынужден смотреть на меня снизу, потому что я чертовски выше его, и если он думает, что я собираюсь спустить Мэддокса Астора с крючка, то он заблуждается.

Он спятил, прямо рядом со мной.

— Нет, я так не думаю, — говорю я ему, находясь так близко, что улавливаю темный запах его одеколона. — Ты доверяешь Мэддоксу? Думаешь, он не заслуживает смерти?

У Элайджи отвисает челюсть.

— Мэддокс Астор не твой отец, Люцифер, — говорит он, его голос напряжен, как будто он пытается меня образумить. Пытается сохранять спокойствие, чтобы не сорваться, как я чувствую, что вот-вот сделаю.

— Ты знал, Элайджа? — спрашиваю я его, думая о том, через что прошла моя жена. Все мужчины, которые прикоснулись к ней без ее разрешения. Все люди, которые должны были заботиться о ней, но вместо этого причинили ей боль. Предали ее, блядь. Сделали ее такой девушкой, которая убегает от того, кто только хочет ее любить. — Ты знал, что с ней случилось?

С ним? Я не спрашиваю, потому что мне плевать, что случилось с Джеремайей, мать его, Рейном. Он кусок дерьма. Но моя жена? Моя жена — это все.

Элайджа качает головой.

— Люцифер, есть вещи, которые ты не понимаешь…

— Тогда сделай так, чтобы я понял, потому что если ты хочешь сказать, что эта гребаная банда педофилов все еще жива и здорова, и ты знал, то я думаю, что тебе тоже нужно умереть, Доминус. Потому что именно поэтому они охотятся за ней, не так ли? — я потряс фотографией в своей руке перед его лицом. — Чтобы сохранить свой маленький грязный секрет?

Грудь Элайджи вздымается, когда он смотрит на меня, пытаясь сдержаться от того, что он действительно хочет сделать со мной. Возможно, ударить меня по гребаному лицу.

Мне все равно.

Я надеюсь, что он это сделает.

Это даст мне повод наброситься на него.

— Люцифер, — мягко говорит он, опустив подбородок и изогнув бровь, — возможно, есть вещи, которые мы должны рассмотреть в пределах 6. Но сейчас наша первоочередная задача — выяснить, кто застрелил моего охранника и кто снял это, — он смотрит на фотографию в моей руке, и я напрягаюсь. — Она может быть в опасности, потому что ты прав. Кто бы это ни был, он, скорее всего, знает о ней, о ее связи с шестеркой и о ее… прошлом.

Я пытаюсь удержать его слова, но все возвращается ко мне.

— У нас есть свои сторожевые псы, и если больше людей узнают, что она не под твоей защитой, они могут убить ее до того, как у нас появится шанс вернуть ее. Это и так не очень хороший знак, — он выдохнул, провел рукой по своим коротким темным волосам. — Нам нужно будет поработать с Джеремией Рейном. Он может что-то знать.

Мой желудок вздрагивает.

Он продолжает говорить, но я не вижу его.

Едва слышу его.

Вместо этого я думаю о той ночи.

Руки Джеремайи на ее горле, улыбка на ее пьяных губах, потому что она думала, что он — это я. Как я кричал, как веревка врезалась в мою плоть. Теплая кровь стекала по моему торсу, просачиваясь в штаны, но он не останавливался.

Его руки были на ней.

Он лежал на ней, прижав ее к себе, но ему даже не нужно было этого делать. Ему не нужно было напрягаться.

Моя жена — чертова шлюха, и, возможно, она вовсе не думала, что это был я. Может, она знала, что это был он или кто-то другой, и ей было все равно.

Она раздвигала ноги для любого, кто хотел ее. Любому, кто проявлял к ней хоть малейшее внимание.

Прежде чем я понял, что делаю, ослепительная боль пронзает мой кулак, и кто-то оказывается у меня за спиной, его руки крепко обхватывают меня, и он что-то говорит мне на ухо.

Я понимаю, что больше не держу ее фотографию, и мой кулак упирается в стену рядом со скамьей, гипсокартон расколот и потрескался, как мои костяшки пальцев, но меня не волнует эта боль.

Эта боль не причиняет боли.

Эту боль… можно пережить.

Это другое, эта чертова дыра в моей груди… это то, что я не уверен, что переживу. Мне нужно взять себя в руки. Мне нужно подумать о том, что Элайджа только что сказал.

Но комната кружится, и я не могу думать, и я не могу дышать, и я… не могу.

Она нужна мне.

Мне нужна моя жена. Моя чертова жена.

— Respirare.

Голос Маверика. Снова и снова, одно и то же латинское слово. Дыши. Дыши.

Дыши.

Я закрываю глаза. Вдыхаю. Я чувствую запах Маверика, кожи и чего-то еще. Темнее. Его запах успокаивает. Его руки крепче обхватывают меня. Он все еще говорит мне на ухо. Снова и снова, и снова.

Я прижимаюсь к нему.

Он прижимает меня к себе, и я поворачиваюсь в его объятиях, обхватываю его своими, понимая, что все смотрят на нас.