— Это уже вторая ночь, — тихо говорит он. — И он пришел сюда не один.
Мой желудок переворачивается.
Я не могу говорить.
— Джеремайя… — начинает Николас, его тон предупреждает, но Джеремайя прерывает его.
— Он приехал сюда с Офелией, — Джеремайя втыкает нож чуть глубже.
— Мейхем здесь? — спрашиваю я, единственное, что я могу сказать. Если он здесь, если Элла здесь, если это не просто мой муж с двумя женщинами, которых он трахал…
Джеремайя тихонько смеется.
— Нет.
Кажется, ему нравится произносить это слово.
Наслаждается тем, как разбивается мое сердце.
Я снова пытаюсь отстраниться от него, и на этот раз он позволяет мне это сделать.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно. Моргаю в темноте. Я все еще ничего не вижу, ни черта не могу разобрать, но я знаю, что он говорит правду о том, где мы находимся. Длинная подъездная дорога, деревья в конце ее, а за ними… дом с ребенком.
Ребенок и, если мой брат говорит правду, мой муж. Офелия. Джули.
— Почему он здесь? — прохрипела я.
Мне никто не отвечает. Я прижимаю ладонь к окну, шокирующе холодно на моей коже, несмотря на то, что я знаю, что на улице жарко. Но окна подняты, кондиционер мягко струится через вентиляционные отверстия Мерседеса.
— Почему он здесь? — снова требую я, мой голос чуть больше, чем рычание. Я опускаю руку, поворачиваюсь лицом к брату и Николасу. — Откуда мне знать, что ты, блядь, говоришь правду? Откуда мне знать, что ты…
Николас вздыхает, когда глаза Джеремайи сужаются.
Николас подносит свой телефон к моему лицу, экран такой яркий, что мне приходится моргать, чтобы привыкнуть к свету.
Но я вижу.
Темно, и камера работает в ночном режиме, но я вижу гребаную машину моего мужа. BMW M5, черный и затюнингованный, припаркованный за гребаным домом, за джипом. Там еще и велосипед. Для ребенка.
Как и в ту ночь.
Прислонен к маленькому сарайчику на заднем дворе дома.
— К счастью для нас, — мурлычет Джеремайя, пока я смотрю на машину мужа, перед камерой летают жуки, но в остальном пленка идеальна, — они только сегодня их установили. Твой
У меня защемило в груди.
Я пытаюсь рассуждать сама с собой. Я оставила его. Кроме того, может быть, что-то случилось. Может, он зол на шестерых. Может, он действительно убьет их всех на хрен, а пока он хочет обезопасить Джули и ребенка.
Но Офелия?
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, и упираюсь головой в сиденье.
Я так чертовски устала и разрываюсь. Разрываюсь между требованием, чтобы Джеремайя отвез меня далеко, далеко отсюда. Выбраться и побежать к этому дому. Разбить это гребаное окно, пока я не сломала нос Офелии и не свернула шею Джули.
Но я измотана.
Мой брат сделал это, потому что… конечно, он сделал.
Но все равно, это не его вина. То, что происходит на этой темной дорожке — и я не хочу думать об этом слишком сильно — это не его вина.
— Он трахает ее, — это единственное, что я могу сказать, и я не могу перестать смотреть в окно, хотя ничего не вижу.
Я снова думаю о том, как в последний раз была здесь с Николасом.
Его рука касается моего плеча, и я вздрагиваю.
— Отвали от нее, — рычит Джеремайя, его слова тихие.
Николас не отпускает меня. Я рада его прикосновению, потому что мое сердце… болит. Не отрывая глаз от бездны тьмы, которая является двором Джули, я кладу свою руку на руку Николаса.
— Все хорошо, — тихо говорю я, надеясь успокоить Джей. Я провожу пальцами по Николасу, пытаясь забыть, что постоянно делала это со своим мужем.
Кажется, ему это нравилось.
Теперь я в этом не уверена.
Рука Джеремайи тянется к моему бедру, его хватка крепкая. Я хотела успокоить его. Но его пальцы словно искрят на моей коже.
— Мне не нравится, когда кто-то другой прикасается к тебе, — тихо говорит он, и у меня сжимается челюсть, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, на его зеленые глаза, жуткие от света приборной панели машины.
Он даже не может позволить мне это.
Он не может, блядь, позволить мне это.
Он забрал меня сюда для своих зловещих целей, потому что он расчетливый психопат, но теперь он даже не может позволить мне горевать о том, что я должна была знать все это время. Моему браку конец.
Я открываю рот, чтобы сказать ему об этом, когда его рука переходит с моего бедра на лицо, а большой палец снова прижимается к моей нижней губе.
— Я не хочу, чтобы кто-то еще причинял тебе боль, — говорит он, наклоняясь ко мне, через консоль. Он снова опускает руку к моему горлу, его прикосновение нежно. Он наклоняет голову, проводит ртом по моим губам.
Я стараюсь не реагировать. Так, так чертовски трудно. Несмотря на то, что Люцифер сделал, что он делает, это неправильно.
Это несправедливо по отношению к нему.
Я сбежала.
— Я оставлю его пока в покое, — говорит Джеремайя, его слова похожи на обещание, — но я отплачу ему и за это.