Разушенный мальчик (ЛП) полностью

А мысль о том, что я вижу его с ней… ну, гнев еще больше затрудняет контроль.

Но это нормально.

Он скоро умрет.

И если он причинил ей вред, пока я ждал, чтобы заполучить ее, опять же, это будет медленная смерть. Я бы не хотел, чтобы она это видела. Ненавижу то, как это может ее ранить, но она знает, кто он на самом деле. Какой он на самом деле.

Я ничто по сравнению с его тьмой.

Но все это закончится еще до того, как взойдет солнце.

Я выдыхаю дым из носа и думаю о том, что мы будем делать после этого. Отправимся в путешествие. Греция. Испания. Блядь, мы можем вернуться в Калифорнию и оставить ее в стране. Лишь бы она была рядом со мной, мне все равно.

Мне нужно обустроить детскую.

Кроватку, гребаный пеленальный столик, кресло-качалку. Все это дерьмо, которое я искал, всплывает в моей голове, и я почти не слышу тихого хныканья позади себя.

Почти.

Я делаю последний вдох, выбрасываю косяк в треснувшее окно и подхватываю бечевку на пассажирском сиденье, поворачиваясь лицом к Мэддоксу, который моргает распухшими глазами, слюни стекают по его рту.

Проходит минута, прежде чем его взгляд встречается с моим, а когда он встречается, он начинает двигаться быстро. Он резко вскакивает на ноги, но это было явно неправильное решение, потому что цвет его лица становится зеленым, и он хватается за свой голый живот, все еще твердый и упругий, потому что когда ты гребаный извращенный ублюдок, у тебя, кажется, есть все время в этом чертовом мире, чтобы позаботиться о себе, пока ты позволяешь всем остальным гореть.

На ум приходит Эпштейн.

Мэддокс откидывает голову назад на сиденье, и я наблюдаю за конвульсиями его мышц пресса.

— Если тебя стошнит в моей машине, ты будешь вылизывать ее, прежде чем выберешься отсюда, Мэддокс, — я сохраняю спокойный тон, наслаждаясь его страданиями.

— Почему мы… — он задыхается, одной рукой закрывая рот, когда его глаза, отливающие серебром, встречаются с моими.

— Я предупреждаю тебя, — говорю я ему с легким смешком. — Я не даю пустых обещаний.

Он крепко закрывает глаза, склоняет голову, пытаясь отдышаться. Взять себя в руки. Я избегаю смотреть на его член, потому что это будет слишком заманчиво отрезать эту гребаную штуку.

Позже.

— Почему мы здесь? Что ты собираешься сделать с моим сыном? — требует он, его глаза все еще закрыты, руки на коленях, одна все еще на животе. Его шея изогнута, на брови пролегла складка. Должно быть, действие ботокса заканчивается.

— Твой сын? — шепчу я в темноте машины, освещенной только приборной панелью и системой центральной консоли.

Он качает головой, плечи опускаются.

— Что ты…

— Твой гребаный сын? — я тихо повторяю свой вопрос, моя рука снова и снова дрожит, когда я скручиваю пальцы вокруг тонкой бечевки. Тонкую, но достаточно прочную, чтобы он не вырвался.

Он медленно поднимает голову, и замешательство на его лице заставляет гнев прорваться сквозь поверхность моего мозга. Я пыталась сдержать его, но тот факт, что он даже не думает о ней, что он даже не видит в ней того, кого можно защитить…

Я прыгаю через гребаные сиденья, а места на заднем сиденье моей машины не так уж много, но мне плевать.

Я обматываю катушку шпагата вокруг его горла, скрещивая руки, когда обматываю ее вокруг его шеи. Его руки сами тянутся к моим рукам, пытаясь отбросить меня назад. У него нет ни единого шанса, поскольку мой вес придавил его к кожаным сиденьям.

— Ты помнишь, что у тебя две гребаные дочери? — шепчу я, прижавшись лбом к его лбу, чувствуя запах железа и гнили из его рта.

— Джеремайя, я не имел в виду…

Я затягиваю бечевку сильнее, и он не может дышать, его лицо становится красным.

Черт, я хочу убить его сейчас.

После всего, что он сделал с ней, после всего, что он позволил случиться со мной. Мои руки дрожат, и не от нервного расстройства.

От гребаной ярости.

Он не заслуживает и секунды дыхания, но я хочу, чтобы Люцифер видел, как он умирает.

Я хочу, чтобы Сид увидел его смерть.

То огнестрельное ранение в плечо было просто гребаной царапиной.

Но, думая об этом, я поднимаю голову, отпускаю один конец бечевки, затем копаю пальцем в еще не зажившей ране, розовой и почти закрытой.

Но, блядь, не совсем.

Он кричит, и я зажимаю рукой его отвратительный рот.

— Я не собираюсь пока убивать тебя, потому что это было бы слишком просто. Потому что когда ты позволял взрослым гребаным мужчинам заставлять мою сестру плакать, ты жил своей лучшей жизнью, — я впиваюсь ногтями в его рану, а он впивается ногтями в мои руки, под рукава черной футболки, которая на мне, но мне плевать. Я едва чувствую эту боль, потому что думаю о ее боли.

Я думаю о своей прошлой боли.

— Когда ты позволил им бросить меня в эту… — я проглатываю слово, вижу, как его глаза встречаются с моими, и мне не нравится их взгляд.

Что-то похожее на сожаление.

Что-то вроде того, что он действительно что-то чувствует по этому поводу.

Но я знаю, что он хорош в манипуляциях. Так же, как и я.

— Ты спал ночью как проклятый ребенок, не так ли, Мэддокс?