Не знаю, может быть, для снайпера это плевое дело, а вот я в аэростат даже не попал. Такая обида, промазал… Не сумел, а может, волновался излишне, сам не знаю почему, но не попал! Впрочем, скоро кое-что выяснилось.
В колбасу я действительно не попал, а угодил в трос, пуля подрезала его. Во всяком случае, через несколько минут после последнего выстрела, когда подул ветерок, трос лопнул.
Некоторое время аэростат еще продержался на телефонном проводе. Потом провод натянулся, не выдержав напряжения, тоже оборвался. А ветерок был как раз в сторону наших войск. Вот аэростат и начало сносить к нашим. Немецкий наблюдатель, видно, понял, в чем дело, испугался и начал выпускать газ из аэростата, чтобы поскорее спуститься и сесть на своей территории. Мы увидели, как аэростат начал резко снижаться.
Но чем ближе к земле, тем сильнее, оказывается, дул ветер. Поэтому если там, высоко, его очень медленно относило в сторону наших, то после снижения он просто помчался к линии фронта и скоро скрылся из наших глаз… Ну а об остальном нам уже потом, после возвращения, рассказали в роте.
Перелетел аэростат через нейтралку и пошел в сторону тылов нашей дивизии, все больше и больше снижаясь. Когда он подлетел к расположению нашего шта-дива, то находился уже не выше 15–20 метров от земли.
Майор Рафаилов позвал весь штаб дивизии из блиндажей и землянок посмотреть, как этот ненавистный аэростат шлепнется на нашей территории. Не без хвастовства, конечно. Мол, знай наших! Все стоят, смотрят, как он, миленький, летит, все время снижаясь… Головы задрали, смеются. А генерал скомандовал: послать разведчиков, комендантскую роту и саперный батальон, чтобы пленить немецкого наблюдателя. Особенно весело было в той стороне, где стоял окруженный со всех сторон девчонками — машинистками и шифровальщицами штаба — Рафаилов.
Вот тут-то что-то приключилось с немецким наблюдателем. То ли на него напала с перепугу медвежья болезнь, то ли чём-то накормили его плохим перед вылетом, только произошло у него расстройство желудка. Увидели все, как он неожиданно начал снимать штаны. Через корзину хорошо было видно, как он высунул между поручнями голый зад.
В это время аэростат как раз над тем местом очутился, на котором стоял Рафаилов, окруженный девчонками. А немец, значит, начал поливать всех сверху, как после хорошей порции касторки.
Словом, пока Рафаилов сообразил, что происходит, немец его обмарал да ветерок ему еще помог.
Все штабисты и генерал тоже смеются над ним, а Рафаилову не до смеха, конечно. Он страшно разъярился. Шутка ли, такое безобразие при генерале и всем штадиве?!
Ну а колбаса, вернее оболочка, повисла на деревьях опустошенная, без газа. Немца же без всякого с его стороны сопротивления, со спущенными штанами наши солдаты пленили. Когда ночью перешли мы линию фронта, то я как старший пошел докладывать о выполнении задания Рафаилову. Пришел, доложил, и все шло вроде бы нормально, пока я не поздравил его с пленением немецкого наблюдателя. О том, что он взят в плен, я узнал еще на передовой, но без всяких подробностей.
— Это что, тот самый Ярцев-аэростатчпк?
— Так точно! — отвечали ему, и он тут же вместо представления меня, скажем, к ордену Красной Звезды или Отечественной войны, писал в наградном листе: «Наградить медалью «За отвагу», а то и вовсе: «Воздержаться. Не достоин награждения…»
Выслушав рассказ Ярцева, мы от души посмеялись.
Переглянувшись с Николаем Ивановичем, я ответил Ярцеву:
— Если вас кто-нибудь возьмет из старших групп в поиск, я возражать не буду…
Так начал Костя ходить на задание в нашей разведроте.
Вызвал меня генерал — наш комдив и приказал: — Нужен «язык», и как можно скорее.
Противник замышлял что-то у нас на правом фланге. Там по ночам непрерывно гудели моторы. Тракторные или танковые — неизвестно. Наши наблюдатели просматривали движение светящихся огоньков, слышали различные необъяснимые шумы. Немцы что-то готовят, но вот что?!
— Давай, Вьюгин, «языка»!
