Он готов ценой жизни показать, что свободен, что победит рок, — и идёт на дуэль безоружным, давая противнику выстрел. В «Фаталисте» — после спора с Вуличем, в котором в конечном итоге, после обретения уверенности в недостоверности пророчеств вдруг выясняется, что они исполняются, предопределённость существует! — Печорин проявляет особенную, отчаянную храбрость — он готов погибнуть достойным, красивым с точки зрения офицерской чести образом — и победить таким образом рок. Аналогично — на дуэли с Грушницким, стоя безоружным под дулом пистолета на краю самим же Печориным выбранной пропасти.
Идёт шахматная игра человека с самим собой — и где тут выигрыш, где проигрыш? А ничьей нет — всё закончится так или иначе. Смешать фигуры, покончив с жизнью? Застрелиться или броситься в пропасть, не подставляясь под чью-то пулю, не принуждая кого-то к убийству? А не хочется! Помимо того, что не хочется брать на себя грех самоубийства — лучше чужими руками — вспомним Настасью Филипповну! Но это — отдельная тема. И лучше ли — вводить другого во грех? Для «демонического» Печорина подобное кажется несомненно лучшим. А, кроме того, в его ситуации самоубийство — не по существу дела. Здесь борьба не с абсолютным — Богом (чем позже занимается студент Кириллов у Достоевского в «Бесах»), не с неизбежным — смертью — а с предопределённостью — причём не абсолютной, а прозвучавшей из чьих-то уст, — может, лживых, а может, просто сказавших, что в голову взбрело. Поэтому в борьбе тоже не должен применяться метод с предопределённым результатом, а должна использоваться случайность — хоть с весьма вероятным летальным исходом.
А почему сам Печорин не писал в своих дневниках о сражении с роком? Полагаю, не желал показаться смешным. Перед кем? Перед гипотетическим — а, может, Высшим читателем. Не хотел оказаться в роли Грушницкого.
А если посмотреть судьбу Печорина дальше? Можно представить: устанет бороться, всё настолько осточертеет, что женится, — и доведёт жену до того, чтоб его убила!.. Но это уже для другого писателя…
Кстати, возможно, Лермонтов, дав ключ к разгадке, саму разгадку не даёт из нежелания снизить образ Печорина, а также из злой иронии к читателю, которую, зная ответ, легко увидеть в авторском предисловии к роману, написанном для второго издания. Там говорится про «несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов», с учётом того, что буквального-то значения никто не заметил!
Конечно, сам образ Печорина и влияние его на русскую культуру значительно разносторонней темы пророчества и попыток его избежать (как раз с этой стороны влияние невелико). Когда вокруг песчинки образуется жемчужина, для ценителей жемчуга исходная структура песчинки не важна, но если исследователь её выяснит, — почему бы ему не обнародовать свои результаты, не думая о том, что кому-то такая прозаическая материя, как песчинка, помешает любоваться переливами перламутра.
И, может, мне не стоило раскрывать тайну Печорина, — но таковы уж мы, сочинители: лишь бы выразить свою мысль! Как отметил сам Лермонтов: «Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие очень меня обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки».
А, кроме того, как говорил Печорин: «…я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтобы их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться».
Так не пеняйте и мне за разгадку.
И, в конце возвращаясь к началу: в основе эпиграфа лежат собственные слова Печорина, уподобившего себя матросу с разбойничьего брига, выброшенному на берег.