Мальчик был маленький и смуглый. Чёрные глаза его внимательно смотрели на старика, но порой, когда тот отворачивался, выражение скуки проступало на лице слушающего, тут же вновь сменяясь заинтересованным и почтительным. И старческая рука касалась порой его плеча — тоже смуглая, но не настолько — скорей, загорелая, выдубленная солнцем и ветром. Жилистая, натруженная рука. Они сидели, в жалких лохмотьях, старик и мальчик, и лучи заходящего солнца озаряли их лица. День закончился. Ещё один день их жизни. Хотя можно ли назвать это жизнью? Старик поднял голову, и багровым стало лицо его в лучах заката, и замер мальчик: величием и мощью дышал облик старца — страшной, невиданной мощью. Воплощением Разрушителя, Шивы казался старик, и рухнул малыш перед ним на колени, и в страхе ждал смерти — для себя — и для мира. И когда коснулась его рука, подумал он: «Всё», — и покорно склонил голову. Но рука подняла его с колен — старческая рука, но сильная, и с насмешкой — печальной и усталой — взглянул на него старик. «Да, вот кому приходится рассказывать это. А, впрочем, и я-то чем лучше? Я, жалкий раб, выполняющий грязную работу, которой тут гнушаются все — кроме таких же презренных рабов, как и я — тех, кого за людей не считают. Я раб — и живу. Живу — к стыду своему. Я, Хранитель Пещеры. Последний. Бывший — ибо нет храма, и нет хранителя — есть лишь жалкий раб, носящий то же имя. Носивший. Теперь — лишь кличку. И всё же! Когда вспомнил я о Пещере — сам Гелиос содрогнулся и поглядел мне в глаза — Гелиос, сын которого чуть не сжёг мир — но что это перед тем, кто в Пещере? Гелиос, потерявший сына — и не только со страхом — с пониманьем взглянул на меня — потерявшего храм. Не спасли они храм, эти боги! Давно уж забыли людские дела и не вмешиваются в них. И про Пещеру забыли. Лишь иногда вспоминают — как Гелиос сейчас — но лишь потому, что я вспомнил! Я — тот, кто помнит. Последний. Нет — есть ещё тот, кто в Пещере!» — Последний луч солнца ударил в лицо старика — страшного цвета. Цвета крови богов — если есть такой цвет. И закричал мальчик — пронзительно и неудержимо, но рука встряхнула его, и он затих. Взглянул вновь в лицо старика — с опаской, но и с любопытством — он не мог удержаться! — ну что же, лицо как лицо, лишь глаза одобрительно улыбаются. А вокруг шумели. Разбуженные рабы недовольно поднимали головы и ругались — на разных языках. Свист! Плеть обрушилась на плечо мальчика, ещё удар — и спина старика обагрилась кровью. Надсмотрщик пробормотал что-то недовольное, и, позёвывая, побрёл обратно в палатку. Вскоре рабы затихли. Тьма опустилась на землю, и в звёздных лучах поблёскивали лишь глаза — старика и мальчика. Говорящего и слушающего. И эллинская речь зазвучала под небом — чужим и недобрым.
«Было так: Крона низвергнули в Тартар, и Зевс-Громовержец поднялся над миром. С ним — боги Крониды. И титанов губили они — силой… и подлостью. Низвергая их в Тартар, превращая в чудовищ. И видело Небо, и видела Земля — но молчали. Но когда был погублен Хирон — мудрейший из мудрых — волею Зевса — подлостью Зевса — содрогнулось небо, сотряслась земля, и вышел титан — новый, могучий — в громе и молниях, в свете багрового солнца, закрытого пылью. Он вышел — громадный и страшный — из чрева Земли, и в земле было тело его, и стряхнул он с себя эту землю, и предстал перед Небом — во всей мощи своей и величии. Величии смерти — ибо смертью дышал его облик — в гневе рождён он Землёю и в скорби, сыном Гнева был он, порождением Скорби. Разрушителем. И окутала туча Олимп. А в туче той — боги. Как дети, столпились они вокруг Зевса, дрожащие и бессильные, и жались к нему, и шептали: „Спаси нас, великий, спаси!“ И молнии Зевса ударили в тело титана — разящие, страшные, неотвратимые. И огонь их ожёг его тело. Не ожёг — лишь коснулся. И засмеялся титан — торжествующим смехом, и от смеха того содрогнулся Олимп, затрещали чертоги Зевса. И схватил титан молнии, и сломал их, как палки, и швырнул их обломки в богов — в страхе сжались бессмертные боги — лишь Афина спасла их эгидой — не страшны той и молнии Зевса.