Он стоял, и казалось, плечами упирается в небо — лишь казалось — высоко оно, небо Кронидов, лишь у края Земли, где висит оно низко, держит Атлас его — могучий Атлант — но куда и ему до титана, порождённого Геей от гнева! И стоял тот, громадный и мощный, и казалось — схватил бы он гору и швырнул её в тёмное небо — раскололось бы вдребезги небо, и осколки б истыкали Землю страшным градом — хрустальным и жгучим, распоров её плоть до Аида — до скопления теней безгласных — и помчались бы тени на землю, и кружились бы в вихре безмолвном. И упёрся руками он в гору, и схватил, и вознёс над собою — страшный треск раздираемой плоти взрезал воздух — страдающей плоти — плоти Геи. Разверстая рана наполнялася кровью земною — раскалённой кипящею лавой, и кричала Земля, содрогаясь, и кричали могучие боги, с лютым страхом смотря на титана. И титан засмеялся, громадный — торжествующим смехом титанским — и ударил горою об землю — и до неба взлетели осколки, и пробили его, и умчались — в бездну мрака, в неведомый Хаос. От удара Земля раскололась — чёрной ямой, и трещиной узкой добежала до Тартара яма, и титаны увидели Солнце — тонкий луч, заструившийся в Тартар. Он смеялся — громадный и мощный — смехом смерти и смехом расплаты, и из Тартара хохот титанов раздавался, могучему вторя!»
Старик замер. Он увлёкся. Ритм речи захватил его, и величьем дышали рождённые образы — его мыслью. Его памятью. И увлёкся он — на мгновение, но повысил он голос — стал рассказывать так, как должно это рассказывать. И услышал звук своего голоса — и испугался. Он оглядывался вокруг — боязливо и жалко — но на этот раз всё обошлось. Лишь один раб недовольно поднял голову, и вновь опустил, и забылся в тяжёлом сне. Рабском сне. Старик успокоился и поглядел на мальчика. И увидел его внимательные глаза — тот вовремя сбросил дремоту, навеянную ритмичной речью, и сейчас всем видом своим выказывал интерес и внимание. Старик был единственный защитник его в этом мире — старый, но ещё крепкий и обученный бою — и не хотел он лишиться защитника, и слушал речь на почти непонятном ему языке.
И в небо взглянул старик. Тёмным было оно, это небо. Но были участки темнее. Несколько тучек висело на небе — небольших, но чернее угля они были. Чернее сажи. И казалось, что небо пробито, и это дыры — в Хаос. А за ними — далеко, на горизонте — мгла. Беспросветная мгла. Пристально посмотрел туда старик, потом повернулся к мальчику и продолжил рассказ — тихо, почти шепотом.
«И снова ударили молнии Зевса, и огненный вихрь охватил тело титана. Охватил — и погас. И даже не обернулся титан. К небу поднял он голову, и лучи Гелиоса-Солнца отразились в глазах его — и погасли. Устрашённое Солнце укрылось за тучей. Но ярче Солнца сияли глаза титана — светом смерти. Последним светом. Укрыться бы от него — но некуда. Рука. Поднялась она — медленно, страшно — и застыла над миром, казалось, готовая рухнуть и смять — всё. Навсегда. И замер мир. И боги застыли. И Гея. И даже титаны замолкли — в Тартаре, в мраке. И тогда он сказал. Одно слово. Простое. Обычное. Доброе. Но страшнее всего было то слово — в его устах. „Музыка!“ — так сказал он и засмеялся, и от смеха того задрожала Земля. И Океан — древний, великий. И волна ударила в берег — горою — в гору — и увлекла её за собою. Две горы возвышались над морем — каменная и водяная — ни одной не осталось, лишь рана заполнялась кипящею лавой. Но никто не заметил этого — даже Гея. Все смотрели на титана и ждали. Смерти. Бессмертные. Они знали. Это слово — их смерть. Гибель мира. Разрушитель он был, дитя Скорби и Гнева, и музыка его — музыка смерти. Да, бессмертные знали. В музыке мир возник из Хаоса — в музыке канет туда. Снова. Навеки. Вновь послышался голос титана — громовыми раскатами с неба — без молний, но страшнее, чем молнии Зевса. „Небо, слышишь меня? Земля, слышишь? Я рождён для погибели мира. Гея в скорби родила и муках моё тело, а Гнев дал мне душу. Я Великую Музыку знаю, от которой обрушатся своды — своды неба, и в тело земное погрузятся, и чёрную пылью всё развеется в Хаос бездонный. Мать-Земля! Мои братья — титаны! Вы — согласны ли с гибелью мира? Вы — титаны, что сброшены в Тартар, ты, Земля, что лишилась Хирона, величайшего мудростью мужа? Жить ли миру, объятому злобой, или кануть во прах — говорите! Коль ударю по струнам я лиры — той, чьим остовом Липа Филюра, чьими струнами — жилы титанов, заточённых во Тартаре, станут — зазвучит тогда музыка смерти, всё погибнет — лишь тени умерших, что в Аиде скитаются глухо, будут в Хаосе в вихрях метаться, не имея ни жизни, ни смерти. Ну, решайтесь, титаны, скорее, говорите титаново слово! Коли „да“ — мир расстанется с жизнью, коли „нет“ — тогда я буду думать“.