«И на улице вдруг прихватило — рожать! И меня он забрал из роддома. И ни слова упрёка. Сын, как свой — и, казалось, семья. Только сын становился светлей и светлей. И глаза голубее озёр — словно в них оживали вдвойне истреблённые взрывом глаза — недопетая песнь пелась вдвое сильней… Недопетая жизнь… Он на Федю совсем не похож. В нём воскресли глаза — те, что выжгли к чертям! Я спасла их, спасла!.. Вы поймите меня: не любовь тут — иное: свет для мира я видела в них — и вернула его в этот мир… И пред Федей я тоже чиста: и его глаза миру дала»… О своих же глазах не сказала — и не думала даже. И от них — ничего — лишь рисунок, который запрячут незнамо куда. Или выбросят в хлам!.. Может, вспыхнут лампадки во внуках — если только им быть. Слишком часто природа пресекает таких. На корню.
«И две дочки с глазами, как ночь, с чернотою волос, хирургини от бога — в отца! — не могли заглушить его боль». — «Ненавидел ребёнка? Вымещал на нём зло?» Гневный взгляд — как удар по щеке! «Как ты смел! Он всю душу вложил. Дочерям — лишь остатки. Тем сильнее любили его!.. А ведь в чём-то ты прав. Извини. Было: ночь; он, измученный, спит. Операция — много часов — и летальный исход — и себя обвиняет, клянёт… Наглотался снотворных, уснул. И во сне вдруг: „Петрович!“ — и с такой безнадёгой, тоской! От него не слыхала „Иваныч“, „Ильич“ — не любил такой формы. А здесь вдруг… Неужели же к сыну? Ненавидя его? Презирая его? Я всю ночь не спала. Что творилось в душе! И жалела себя и его. И себя проклинала. За что? Ну, за что я его подсекла? Исполина — под корень. Жить ему бы с другой! Сыновья — чернокудры, сильны — и всю силу свою — на спасенье людей — как он сам. А Петрович — мой сын? Как старался, мечтал быть врачом — но никак! Склад душевный не тот. А над скрипкой замрёт и коснётся смычком — прямо сердце болит от всей муки людской, от безмолвья могил, от страданья живых, но терзаемых болью. Ну откуда в мальчишке такое? От бессонных ночей, бивших вглубь живота, насыщавших его — эмбриона — не живительной влагой, а ядом? Но сейчас он играл — и палач бы, отбросив топор, рухнул в ноги казнимым, и убийца, бия себя в грудь, шёл бы требовать мук. И учиться ему б!.. Но считал баловством. Хирургия — вот дело! Исцеленье людей. Уж как Фёдор Семёныч его убеждал: „Становись музыкантом! Учись! Пробуждай в людях душу! И не меньше спасёшь, чем хирург!“ Но напрасно. Стать хорошим врачом он не мог, а плохим — не хотел. И ушёл». — «А куда?» — «Санитаром. Во ад на земле — место мук перед смертью для старых людей. Где готовят их в ад. Где в бесправье текут их последние дни, где их бьют и гнобят, чтобы сдохли скорей, где стремятся лишь больше украсть, вырывая из глотки последний кусок. Не дай бог оказаться в подобном аду! Да, виновен — отправил к чертям свою жизнь — не построил семьи — иль создал — не как храм — как отхожее место — и расплата пришла. Справедливо и честно. Как топор палача… Он принёс милосердье во ад. Ну что может простой санитар? Но при нём было стыдно. Приезжала туда, когда он поступил. И потом через несколько лет. И грубейшей души санитары подходили ко мне и шептали: „Спасибо за сына!“