Только взгляд вдруг — больной, как в горячке: «Нет, я всё же скажу! Не могла, не хотела — но всё же скажу! Ты меня пожалел, произнёс: „Не винит“ — а что скажешь, услышав такое?» И запнулась. «Извините, но сразу — никак. С академика лучше начну. Когда сердце пытались ещё запустить, и мы делали всё, что возможно — хорошо, идеально — только чёрту под хвост! — вдруг вбежал академик — задыхаясь, пыхтя — только поздно. Всё поздно… И, когда, уже стоя над телом, Фёдор выкрикнул несколько слов на латыни и слова „Я же знал! И не вспомнил!“ — академик ему беспощадно, сплеча: „Всем простительно — только не нам! Мы-то знаем — и не вправе забыть!“ Да, он честен всегда. Мог больному соврать — для спасенья, но коллеге-врачу — никогда. Мне когда-то соврал, как больной, а не как напортачившей медсестре, — потому что я не совершила ошибки тогда! И его похвала — словно орден. Ордена крайне редки. Здесь же — орден, и тут же — расстрел. Да, поставил на равных с собой — а на этой вершине подобных ошибок не до́лжно прощать! Легковеса нельзя укорять за невзятые двести, а гиганту — позор!.. Хотя, знаете, — и тут я оценил, как в отчаянном крике и то не желает обидеть, а стремится понять, сохранить справедливость, — ординатору б тоже влепил — и сплеча! — чтоб учился, чтоб знал, чтоб другому больному помог… Молодой мог не знать. Фёдор знал. И себе не прощал, что забыл. И вдруг — взгляд академика в сторону Фёдора, в глубь моих глаз — и он, как-то смягчившись, сказал: „Впрочем, случай редчайший — я б, пожалуй, не вспомнил. Так что ты невиновен. Здесь никто бы не спас. Жаль больного“. И, согнувшись, пошёл — как-то медленно, тяжко… Он за годы работы — с моим мужем впервые на „ты“ — я не слышала раньше.
А ведь ночью — во сне ли, в бреду — только Фёдор кричал: „Он меня пожалел! Он впервые солгал. Он унизил себя, чтоб меня обелить!“ И ведь прав он был, прав! Не умеющий лгать — неумело солжёт. Говоря, что не вспомнил, академик ломал себя так, что аж слышался треск. Голос можно подстроить, выраженье лица — но физиологию не обмануть. Капли пота — причём не от бега, краснота на лице. Полагала, не заметил никто, даже Федя! А заметил он всё! Мне — ни слова. А вот ночью, когда вырвалось всё, что скрывал, когда — взрыв Кракатау, раскалённая магма — в лицо! Но не мне настоящей — мне, рождённой из сна. Если б смог наяву! Жил бы, жил бы тогда!» — «Неужели от этого умер? От стыда, от того, что из жалости к другу академик унизил себя? От бессмысленной смерти больного?» — «Если б так! Боже мой — как была бы я счастлива, если бы так!.. Ой, простите, что так говорю — стыдно, подло, ужасно — только я ведь убила его, я его доконала!» — «Вы о фразе майорши?» — «Да какая майорша! Всё гораздо страшней». Задрожала лицом. «Нет, я всё же скажу!