…И была ещё папка — переписка с одним из калек. Я хотел уточнить — из её или нет — но не стал прерывать. «Переписка двух умных людей. Обо всём — кроме личных вопросов. Обо мне — ни полслова. О безрукости — тоже. Позабывши о ранах — душевных, телесных — говорили о жизни, о мире. Эрудиция, юмор, подколки — и причём без обид — при всей резкости Фёдора! Он обычно ни с кем не шутил. Да и с ним не решались… А здесь! Уваженье друг к другу, глубина, понимание мира. Один, мучимый внутренней болью, второй — неспособный писать и кому-то диктующий фразы — создают дивный храм, куда мне не ступить. А могла бы, могла! Не по уровню знаний, а по общему духу. Академик не зря ведь со мной говорил! А вот Фёдор не мог. Меч проклятый меж нами, им прорубленный путь. И инерция гонит, как бич. Хоть ведёт прямо в ад. И общение плоско: быт, работа, дела. Иногда лишь — о книге, о фильме… И, наверное, страх углубиться — и коснуться открытого нерва. Вызвать взрыв. Не хотели. Боялись… И не зря!.. И жизнь — мимо. И в семье — ни друзей, ни гостей. Слишком, видно, удушливо в доме! А вот здесь — человека нашёл… Даже к женщине, к бабе ревновала б не так!.. Не сдержалась, простите! Человек ведь и вправду достойный. И вначале стеснялся писать — понимал, как муж занят. Только Фёдор ответил: „Раз пишу — значит, мне это надо. Интересно и важно. За больных не волнуйтесь. На них времени хватит всегда. Широта кругозора, умение мыслить — не помеха врачу. И от наших бесед они больше“. И вы знаете: Фёдор не льстил. И раз выкроил время — при огромной загрузке — значит, впрямь ему нужно». — «Подождите!.. Но ведь письма-то он отсылал. Как могли вы прочесть?» — «Фёдор мысли ценил. И писал под копирку, чтобы их сохранить. Можно, в принципе, книгу издать. Только я не смогу. Академик? Да он сам в лихорадочном темпе строчит мемуары и боится: „Могу не успеть!“ …Не откажет. Только совесть-то есть!» — «А его собеседник?» — «Интересный вопрос! Он калека — но пишет. Размышленья о разном. Публикуется даже — в районной газете. Хотя надо — в центральных журналах!.. Были вырезки в папке. Я прочла. Фёдор мог показать — мне — не просто жене — медицинской сестре, чёрт возьми! Что работа — не зря. Вот — живой результат!.. А не мог. Вот он, нерв — оголённый, больной!.. Ладно. К дьяволу нерв!.. А ведь Фёдор ему попытался помочь. Журналиста нашёл. И опять — пустобрёх. Сколько ж их, болтунов! И как Фёдору было неловко… И его успокаивал друг. Знал ведь: Фёдор метался потом. Как его допекло, раз придумал идею… Прямо даже неловко сказать… Чтоб тот вызвал к себе интерес, как герой-инвалид, несмотря на недуг, продолжающий мыслить, писать. А ответ — и с обидой вначале, и с попыткой съязвить — а затем — с пониманьем заботы, с благодарностью и с объясненьем отказа: „Ценна не биография, а результаты… Как пример одоления трудностей? Хватит Маресьева и Николая Островского… И я понимаю, чего стоила Вам такая идея — и как трудно решиться её предложить. Очень Вам благодарен за всё“. Вот такой человек. Чем-то с Фёдором схож. И друг друга нашли. Ум. И юмор — столь скрытый от всех! И жестокая боль, о которой — ни слова». Что-то вспомнились мне гумилёвские строки — и, наверно, шепнул слишком громко. Услыхала. В ответ: «Нет, неправда! „Старый ворон с оборванным нищим / О восторгах вели разговоры“? Нет тут ворона с нищим! Знаменитый хирург — и — хотя бы в масштабе района — достаточно признанный автор. Два таких человека! И могла я быть третьей, могла! Но не стала! Не со мной говорил, не со мной!» И опять — почти крик. И опять я увидел возможность помочь. И реально помочь! «Вы про книгу сказали? Так вот тот её может издать. Переписка врача с инвалидом — героем войны! Для себя он не стал. А для Фёдора — должен! Чтоб мысли его сохранить. И всё честно, ибо тексты достойны… Не читал, но по вашему описанию думаю — так!» Как сверкнули глаза! И «спасибо» — дороже всех прежних. И слова: «Постараюсь». И надежда во взгляде. А потом вдруг с отчаяньем: «Нет! Не сказала я вам — только мой он, Алёшенька — мой!» И какое же счастье, что жив! И какая же мука — читать! Ревновать — их обоих — друг к другу!.. И вы знаете — были листы — на дне папки, в отдельном конверте. Там — пространный ответ Алексея на письмо, где впервые — не «личный состав», а мой муж. Две страницы — сверкание мыслей — одна краше другой — и постскриптум: «Уважаемый Фёдор Семёнович! Я не знал, что „личный состав“ — это Вы. Для меня большое удовольствие и высокая честь — переписка с Вами. К сожалению, обстоятельства вынуждают её прекратить. И, поверьте, мне очень жаль. Благодарен Вам за всё». Как сумел написать, чтоб не бросить тень ни на что! А обстоятельства — всякие могут быть.