Развитие объектов полностью

В творческой вечности есть место всему, возможно и соотносимо все – мыслимость и немыслимость, реальность и фантазия, творчество человека, творчество природы, сверхъестественное (в том числе божеское) творчество. Все возможно. Абсолютна лишь относительность иерархий бытия в вечности. Потому что и для человека нет ничего невозможного – даже он сам может стремиться к вечности, которая достигается в особенности духовным трудом, связующим мир актуальный и исторический. Хотя и здесь «все возможно» – даже «возрождение из мертвых» всего человечества – поэтому об этом мечтал не только Н. Федоров, но в него поверили и на него надеялись и Л. Толстой, и Ф. Достоевский и многие другие. И это не «наивная» вера «примитивного разума», как может показаться. Это естественный результат развития метафизической веры, ибо без нее наш человек «слабеет душой».

Индийской вере в перерождение и вечность пребывания в колесе сансары и подвластностью законам бытия, китайской вере в вечность законов и подвластность им миров земного и небесного, европейской вере в человека-творца, человекобога с его безудержной и беспредельной активностью на земле как надежде на вознаграждение после жизни противостоит вера человека российской цивилизации в причастность творческой вечности, в неограниченность творческого потенциала мира, в полагание человека стоящим над временем и вечностью, что обусловливает заглубленный беспредельный оптимизм в жизни, бесстрашие перед лицом смерти. Этот человек настолько любит жизнь и очарован ею, что хочет жить вечно и верит в возможность этого даже вопреки здравому смыслу. Это рождает оптимизм, веру в победу добра, радостное переживание мироздания, что обусловливает «вечную молодость» и фениксизм России, веру в чудо России, ее богозащиту и неминуемое спасение. Потому есть и вера в чудо, более того, в эпохи разрыва «бытия чуда», в обыденной жизни русский человек хиреет, его охватывает скука, «русская хандра» (А. Пушкин).

Одновременно пребывание в вечности востребует организации и потому организационного единения, как следствие, коммуникации и синергийности сущего. Единение как способ обретения качественной определенности нечто, более соразмерной и «конкурентоспособной» с бесконечностью и вечностью есть единственный способ самосохранения бытия. Неполнота личности ищет дополнения в обществе и со-бытии, в коллективизме[193]. Поэтому рождается специфический вариант «всеединства» сущего во всех измерениях бытия (В. Соловьев) – и как необходимого для осуществления бытия механизма, и как проявления его внутренней «родственности», обусловленной внутренним единством с вечностью. Коллективизм, соборность – как со-творчество через слияние с вечностью, экстаз собственной возможности пребывания в вечности через организацию и усиление качественной определенности посредством коллективизма.

Здесь же, в осознании причастности вечности, скрываются истоки истинной (метафизической) справедливости – все равны перед вечностью (христианский вариант «все равны перед Богом»), а также противопоставления совестливости – гордыне и цинизму. Марксизм поэтому задел главные струны души российского человека – неправедность собственности как основы неравенства людей богатства и людей труда, вера в возможность устроения мира на основе принципов справедливости.

Вечность не допускает излишнего насилия порядка (в том числе социального), поэтому человек утверждает себя посредством «воли вольной», «воля русского человека ставит» (А. П. Андреев), его дионисизм. Отсюда же странничество, страсть к путешествиям, неутолимая жажда длить очарование миром и поиск и творчество все большего совершенства, даже несмотря на все страдания («очарованный странник» Н. Лескова), романтическая притягательность образа путника (или водителя-дальнобойщика), который один на один с миром и вечностью[194].

Из ощущения причастности вечности вытекает и величайшее терпение, которое отнюдь не усвоено от восточной традиции и не только лишь «воспитано» трагедийной социальной историей России. Оно есть также результат упования на творческую вечность.