- Так ты меня таким сделала! Воспитала из меня идеального мужа и отца, и именно когда ты ушла, я понял, как много говна сделал и решил все исправить. Я не рассказываю тебе, как при этом ощущал себя внутри, понимаю, что сам просрал свою женщину и свое счастье! Но в одном ты права… Я бы не приехал, если бы не тот звонок Казанского. Потому что жил в уверенности, что ты, в отличие от меня, нашла свой покой и обрела счастье. Прости, что не умею читать мысли, и не понял, что это далеко не так. И да, я сам понимаю, насколько тупо поступил, но мне было страшно сказать о том, что я вдовец с прицепом в виде трех детей, как будто мы в какой-то блядской мелодраме!
Я закрываю глаза. Но даже так умудряюсь видеть его боль и чувствовать свою – острую, разрывающую.
- Влад, остановись. Это очень красивая речь, правда, но не надо больше.
- Карин, пожалуйста, я не могу потерять тебя снова!
- Я тоже не могу, но вот так вышло… прости.
- Кариша… - он тянет руку ко мне.
- Хватит. – Я отстраняюсь. - Остановись и просто уйди.
- Прямо сейчас?
- Да, сейчас. Я не хочу, чтобы ты видел как я плачу. Пускай я в твоих глазах останусь крутой, дерзкой Кариной, которая ничего не боится.
- Ты такая и есть. – В голосе Яшина странная нежность, которую я не помню в нем. - Всегда была и всегда будешь.
Он тянет ко мне руку, чтобы поправить выпавшую из пучка прядь волос, но, поймав мой взгляд, останавливается. Замирает в сантиметре от моего лица. Я качаю головой, это лишнее. Не нужно ни касаться меня, ни целовать, ни делать вид, что любишь.
Даже если сам веришь в такую любовь.
- Вещи я заберу и отправлю в отель, напиши, в какой и когда это лучше сделать, - сиплю я в сторону.
- Когда тебе удобно. А вообще не надо, я сделаю все сам, когда ты будешь на работе. Или… просто выкинь и все. Там все равно ничего важного.
Он отворачивается и медленно идет к двери. Шаг. Еще шаг. Граф бросается за ним, жалобно взвизгнув. Влад останавливается. Наклоняется. Сильная рука обхватывает щенка и прижимает к груди.
Я вижу, как он закрывает глаза и глубоко вдыхает мягкую шерстку за ушком. Потом ставит Графа обратно на пол и мягко подталкивает щенка обратно ко мне.
- Слушайся хозяйку, - его голос срывается. – Будь умницей.
Вот и все. Он выпрямляется и уходит прочь, так ни разу и не обернувшись. Не сказав больше ни слова.
Щелчок замка звучит негромко, но в тишине пустого дома - как выстрел.
Выстрел, который меня убил.
Глава 38
Тишина.
Густая и липкая, как кисель. Я сижу на полу посреди спальни, спина упирается в холодный радиатор. Ковер подо мной – дорогой, как облако мягкий, – кажется шершавым наждаком.
Уход Казанского был все равно что порез бритвенным станком. Неожиданно и больно. Даже унизительно. Но отпустило так же быстро, как и пришло.
Зато сейчас… Влад оставил после себя не пустоту. Рваную рану. Глубокую, грязную, некрасивую. Рану, которую я лично присыпала солью в виде воспоминаний и мыслей «а что если бы…».
Граф забился мне под бок и скулит. Он все понимает. Пес понимает больше, чем некоторые мужчины.
- Может, я и правда ведьма? – где-то далеко зудит назойливая мысль. – Или проклял меня кто? Или высшие силы поставили на мне крест, наслав порчу на то, чтобы рядом были одни гондоны?
Граф скулит громче, тычется в ладонь сильнее, будто понимает мой ядовитый монолог. Его теплый язык скользит по моей руке.
- Это не про тебя, милый, - выдыхаю я, запуская пальцы в мягкую шерсть за ухом. - Ты... ты единственный достойный мужик в моем окружении. Честное слово.
Я замолкаю, прислушиваясь к своим же словам. К гулкой тишине дома. К тиканью старых часов в прихожей.
- Ты и Тимоха.
Мда. Когда из всего твоего окружения доверять можно только пасынку и щенку... то вопросы, Карина, назревают не к мирозданию. Не к высшим силам. Не к гондонам в человеческом обличье.
Вопросы назревают к тебе.
И к твоей полетевшей кукухе.
Тишина давит виски. Я поднимаюсь и встаю перед шкафом, где висят его вещи – чужеродный островок в моем упорядоченном море платьев и строгих блуз. Мало. Черт возьми, так мало всего. Как будто он и не собирался задерживаться. Как будто знал, что не пустит здесь корней.
А теперь мне приходится… не убирать, выкорчевывать. Именно это слово вертится в голове - острое и неприятное. Каждую вещь – не взять, не сложить, а вырвать. С кровью.
Наощупь нахожу флакон парфюма. Терпкий, с нотками кожи и чего-то неуловимо теплого. Я щелкаю крышечкой - и волна воспоминаний накрывает с головой: его смех утром, губы на шее, шепот в темноте... Хватит!
Я швыряю флакон в пустой чемодан, тот с глухим стуком бьется о его дно.
Беру со стола книгу. Толстый исторический роман, который Влад читал по вечерам, ворча на автора за неточности. Перелистываю страницы – и вижу заметки карандашом на полях. Почерк размашистый, острый, как и все другое в Яшине. Захлопываю книгу, как крышку гроба, и отправляю за духами.
Рубашки. Две. Синяя в белую полоску и черная. Обе постираны и пахнут не им, а дурацкой альпийской свежестью. Комкаю и кидаю их следом.
