— А ко мне можешь приходить. В любое время дня и ночи!... — отвечаю, доставая из кармана связку с ключами и оставляя ее на тумбочке.
— Вот ещё, — Наташа фыркает, часто дыша.
Наконец-то замечает букет и хмурится, будто сложную задачу решает.
— Это тебе, — вручаю с торжественным апломбом.
Наблюдаю, как на узком, симпатичном личике проносится вихрь эмоций. От яркого, огненного гнева до равнодушного, царственного принятия.
— Сирень? — она осторожно вдыхает упоительный, сладковатый аромат. — Необычно…
Безмолвно соглашается и направляется с цветами на кухню.
Я иду следом, теперь разглядывая округлые, покачивающиеся бедра. С ума схожу, потому что, повторюсь, хотеть трахнуть свою жену и только ее — моя встроенная, заводская настройка.
— Вечер добрый, — здороваюсь с ненавистным фотографом.
Он сжимает кружку с чаем, но кивает. Рукопожатием, как обычно, не обмениваемся. Больно много чести.
— Надо было сказать, что у нас гости, — обращаюсь к Наташе, по-хозяйски стягивая пиджак и размещая его на стуле, ослабляю галстук. — Я бы не задерживался…
Узкая спина напрягается, но Наташа продолжает наполнять водой вазу. Делает вид, что не расслышала.
— У нас? — морщится Денис, кидая недовольный взгляд на цветы.
— Да, а что тебя смущает? — замечаю на столе аппетитный пирог.
Мозг опять сбоит. Мысли жестокие, мучительные: она продолжает жить. Встречает гостей, занимается готовкой, живет дальше.
Как и обещала. Без меня.
А я каждый вечер, оказываясь дома, ставлю жизнь на паузу, чтобы не чувствовать сквозящее в квартире одиночество… С утра снова включаю «плей» и работаю до изнеможения.
— Не слушай его, Денис, — спокойно просит Гайка. — Рома живет здесь же. На десятом этаже…
— Ясно, — самодовольная рожа теперь сияет. — Как удобно, просто не верится!...
На кухне создается что-то вроде физического вакуума, когда в пространстве совершенно не остается воздуха.
— Что ты имеешь в виду? — тихо спрашиваю, складывая руки на столе.
Фотограф приосанивается и ведет себя, как по мне, нагло.
— Удобно, что журналисты теперь не докопаются. Кто там будет разбираться, в какой квартире, и кто из вас живет? Заходите в один подъезд, значит, все в порядке. Очень умно, Роман. В который раз убеждаюсь, что ты действительно гениальный политик и бизнесмен. А ты снова ничего не поняла…
Гайка разворачивается и смотрит на меня в упор. Угнетенная уязвимость в раскосых, живых глазах появляется молниеносно и также быстро исчезает за слабой растерянностью. Безжизненной.
Гандон!...
— Вижу, тебе все мало? — резко вскочив, подаюсь вперед с кулаками.
— Рома! — кричит Наташа, вовремя ухватываясь за мою руку. — Березовский, блин! Ты сдурел?
Сжимает мой локоть, гладит плечо. Это немного успокаивает.
— Денис, уходи, пожалуйста, — теперь обращается к своему гостю. — Зачем ты это делаешь?...
— Прости, Наташ, — он осаживается и смотрит на мою жену с теплотой.
Бля-ядь!
Прикрываю веки, чтобы не сорваться. Больше никаких обучающих курсов с мужиками в главной роли — запоминаю. Дергаюсь, когда слышу стук двери, и убираю свою руку из мягкого захвата.
— Только попробуй, — шипит Гайка, увидев, что я поспешно забираю пиджак. — Не ходи за ним. Денис ничего такого не сказал. Только правду.
— Херню он сказал. Если бы я хотел показухи, я бы действовал по-другому. Ты живешь именно в этой квартире не поэтому.
Она качает головой и отходит к окну. Отвернувшись, обхватывает свои плечи.
А я не сдерживаюсь.
Просто физически не могу сдержаться.
В несколько шагов оказываюсь прямо за ее спиной и крепко обнимаю медвежьей хваткой. Вместе с руками, туловищем и непреодолимым желанием вырваться. Так жадно, что ей не шелохнуться, даже если сильно захочет.
— Рома!...
Помня о том, что у нее проблемы с артериальным давлением, даю себе всего десять секунд. Вдыхаю вкусный, цветочный воздух с мягких, блестящих волос, до жути прошибающий мою душу своей привычностью, и веду ладонями вниз, вдоль твердого, выпуклого живота.
Первый раз прикасаюсь к сыну.
Это мой ребенок!... Моя женщина!...
Зажмуриваюсь с силой. В груди под кожей что-то екает и горит. Мелькает на периферии, затем валится в бездну.
— Березовский, хватит!... — шипит Гайка с надрывом, освобождая руки и ухватываясь за подоконник.
Резко отпускаю желанное тело, пока сам к нему снова не привык. С разворота получаю уже не первую оглушительную пощечину в своей жизни и пялюсь в вырез платья.
Наташа шумно дышит, щеки заливаются краской.
— Пошел вон! — указывает на дверь.
Озирается и тянется к цветам.
Я поднимаю руки. Сдаюсь.
— Эй, не психуй. Уже ухожу…
Замирает.
Покачав головой, перед тем как покинуть квартиру, тихо добавляю:
— Только цветы не трогай. Говорят, запах сирени нормализует сердцебиение…
— Наташа! — окликаю, выскакивая из подъезда и на ходу надевая куртку, когда удаляющаяся спина начинает скрываться из виду.
Слышит, потому что вижу, как шаг ее сбивается. Но не оборачивается. Обхватив висящую на плече сумку, продолжает топать в сторону метро.
Зараза.
