— Да...
Пока он переносит оборудование в павильон с темно-серыми стенами, я переодеваюсь в гримерке в длинный пеньюар из чёрного кружева. Смущение затапливает, когда вижу себя в зеркале. Телесного цвета бельё создает иллюзию обнаженного тела. Приглаживаю волосы пальцами и, улыбаясь, сама себя успокаиваю.
Оно того стоит. Фото должны получиться фантастическими.
— Ого!... — только и выдает Денис, когда я вхожу в небольшой павильон.
— Нормально? — поправляю ткань на животе и машинально прикрываю ладонью чересчур глубокое декольте.
— Если выстрелит, разрешишь мне взять снимки с этого фотосета для выставки?
— Нет, — отвечаю сразу, — Они только для меня.
Почесав переносицу, он коротко кивает и указывает на квадратный белый пуф в центре. Мы начинаем съемку.
На этот раз Дэн, за исключением коротких инструкций, фотографирует молча. Я меняю позы и пытаюсь расслабиться. Почему-то не выходит.
Неожиданно он откладывает камеру и направляется ко мне. Усевшись на корточки, смотрит в глаза.
— Не зажимайся, Наташ.
— Я не зажимаюсь...
— Ты прекрасна... как богиня!... — понижает голос, — Покажи мне свою красоту! Не прячь!...
— Да не прячу я!... — восклицаю со смешком.
— Прячешь! Ты внутренне напряжена, потому что думаешь о том, что скажут другие!
— Я не планирую их кому-то показывать!
— И все равно думаешь о чужом мнении!
Чёрт. Дэн прав, да. Мысленно я представляю реакцию Березовского. Какой она была бы, если бы он увидел. Восхищение? Гнев? Ревность?...
— Наташ, — Денис подается вперед и касается моей лежащей на колене ладони, — Это эстетика. Искусство, если хочешь... Я же не прошу тебя целоваться с кем-то на камеру.
Вдоль моего позвоночника бежит колючий ток, потому что Денис говорит и смотрит так, что я ему верю. Каждое слово попадает в цель.
Он опускает мои руки, прикрывающие грудь, и убирает волосы за спину.
— Сними бюстгальтер, Наташа, — просит тихо, — Всего пару снимков... пожалуйста!
Сердце в груди тарабанит как бешеное. Я знаю эти приемчики и проникновенные взгляды, когда нужно ободрить и раскрепостить объект съемки, но чувствую, что невольно поддаюсь атмосфере и загораюсь жаждой эксперимента. Я не делаю ничего плохого. И никого не предаю!
— Обещай, что их никто не увидит.
— Клянусь!
— И... все будет прикрыто...
— Как скажешь, — слабо улыбаясь, соглашается он.
Я иду в гримерку, снимаю лифчик и завязываю тонкий поясок пеньюара. Глядя на себя в зеркало, заливаюсь краской, потому что налитая грудь и просвечивающие через кружево алые соски выглядят более чем провокационно.
Но общая взбудораженность и капля адреналина в крови делают глаза и губы ярче. Мое дыхание учащается.
— Если увижу, что пялишься, убью, — обещаю, врываясь в павильон вихрем.
— Я не посмею, — усмехается негромко, настраивая камеру, а потом поднимает взгляд, и я вижу в нем всполохи пламени.
— Дэн...
— Всего пару снимков, Наташ. Развяжи пояс.
Дергаю за тесемку, полы разъезжаются, оголяя круглый живот. Грудь прикрываю рукой.
— Охуеть... — выдыхает Денис, — посмотри на меня, девочка.
Я поворачиваю голову, силюсь улыбнуться, но не выходит. Сделав серию снимков, он тут же их просматривает. Я завязываю поясок и обнимаю себя руками.
— Ну?...
— Бомба.
Оставив машину у дороги, выбираюсь на улицу. На улице свежо и пахнет летом. Не знаю, детством, что ли, тянет?
Довольно улыбаюсь, замечая во дворе, необорудованном детской площадкой, мальчишек, гоняющих футбольный мяч. Пока направляюсь к единственному в общежитии подъезду, получаю нехилую подачу в колено.
— Извините! — испуганно кричит один из них. — Мы не специально.
— Лови, — усмехаюсь, как следует замахиваясь и пиная потрепанный мяч.
Парни орущей гурьбой устремляются за ним, а я дергаю дверную ручку. Лифта здесь нет. На лестнице с разрисованными от пола до потолка стенами, удивительно, но тоже пахнет совсем как раньше. Котлетами, гречей. Детским домом, наверное.
Иду по длинному коридору. Сто лет здесь не был, а ноги сами несут к нужной комнате. В жизни много всякого дерьма, но то, что действительно важно — никогда не забывается.
— Ромка? — сразу же открывает Маша.
Удивленно заглядывает мне за плечо и быстро целует в щеку. После вторых родов почти не изменилась, только совсем немного поправилась.
По глазам вижу — радуется. Я тоже соскучился.
— Ты один?...
— Привет, Маш. Я — один, — усмехаюсь.
Времена, когда я ни секунды не был один, закончились. Фактически мы с Наташей могли быть в разных городах, но душой — все равно были вместе. Будто крепко спаяны. Это была не физика. Это была химия.
Печально, но факт — сейчас ни того ни другого.
— Можно пройду, Маш?
— Ой, прости, Ромочка. Проходи, конечно! — она тут же отодвигается с приглашающим жестом. — У меня тут не очень прибрано, ты прости.
— Все нормально. Иван дома?
— Да дома, конечно. Ногу он сломал, Ром. Теперь на больничном вот... Катенька спит, Артемка в детской играет.
— Про ногу я знаю. Соколов сказал… — опустив взгляд, скидываю туфли.
— Оу… — Машка, кажется, смущается. — Ясно. А Ваня там, — кивает в сторону. — Ты иди к нему, а я пока чайник поставлю. Молодец, что заехал.
