Мой взгляд хаотично разгуливает по странице, затем смотрю на обложку. «Фото и жизнь». В первый раз вижу.
Возвращаюсь туда, где завис.
Наташа в пеньюаре, с охуительным, округлым животиком, в котором еще пару месяцев назад рос и развивался наш маленький Саша. А вот она смотрит прямо перед собой, сексуально закусив пухлую губу и едва касаясь щеки пальцами. Русые волосы лежат на плечах ровным, блестящим полотном, дополняющим образ в стиле голливудских шестидесятых.
Листаю.
И здесь тоже Гайка.
Только опять без лифчика. Твою мать.
— И что ты на это скажешь, Роман Алексеевич?
Я поднимаю затуманенный взгляд на Митволя и чувствую, как под грудью рвутся стальные канаты, которые и так на честном слове держались. Нутро обжигает кипящей ревностью.
— Эй, — отталкиваю его, поспешно закрывая журнал. — Ты на мою жену, вообще-то, пялишься…
Он удивленно приподнимает брови.
— То есть, это единственное, что тебя беспокоит?
— Сейчас — да. Отвернись, блядь.
Снова открываю статью и нервно сглатываю слюну.
Ну, Гайка, даешь!
«Супруга Романа Березовского. Материнство — моя мечта».
— Да на нее сейчас пол-Москвы, знаешь, что делает?
— Кирилл, блядь! — предупреждаю, убирая журнал подальше. В лютом ахуе. — Захлопнись!...
— Я-то захлопнусь, — обиженно произносит и обходит стол, затем с грохотом падает в кресло. — А что ты теперь будешь делать с остальными?...
— Я видела фото Ромы, — говорит Маша в трубку, — И на плакатах повсюду, и в сети. Мне нравится, как он там вышел. Такой красивый!
— Ага.... Прям секси, — отвечаю, некстати вспоминая снимки из «Глянца».
Как я и боялась, рейтинги Ромы после этой статьи немного просели, даже несмотря на обилие восторженных отзывов о его внешности.
— Мне кажется, все молодые девчонки пойдут голосовать за него.
— Маш, — смеюсь я, — Молодые девчонки не ходят на выборы.
— Ради него пойдут! — возражает пылко.
— Сомнительный электорат. Но я все равно верю в него!
Сидя в кресле, я покачиваю люльку с сыном в ней и кручу тапку на большом пальце стопы.
— И я верю! Я просто уверена, что Рома пройдет выборы и станет самым лучшим депутатом!
Наивность Маши умиляет. Если бы все было так просто. Если бы можно было исполнить задуманное лишь потому, что сильно хочешь этого!
— Надеюсь, так и будет....
— Конечно!... И самое главное, Наташ — вы теперь вместе! — вздыхает счастливо, — Не передать словами, как я рада за вас!
Я смущаюсь, потому что до конца не верю, что все позади. Всякий раз, когда вспоминаю, как прошел предыдущий год, голова кружится. Страхи, холод и одиночество порой еще приходят в кошмарных снах, но рассеиваются, едва я прижимаюсь к плечу мужа.
— Как Катенька? — спрашиваю, имея в виду ее недавнюю простуду.
Маша тут же меняет тему и погружается в разговоры о детях. Мы болтаем ещё несколько минут, а потом ей звонит муж, и она, попрощавшись, отключается.
Я поднимаюсь и беру Сашеньку на руки. Возбужденно кряхтя, он сразу начинает причмокивать губками и ерзать. Зацеловываю маленькое личико и сжатые кулачки и, устроившись на краю кровати, прикладываю к груди.
— Кушать и спать? — спрашиваю с улыбкой.
Мы уже начали переезжать в квартиру Ромы, и основную часть вещей, в том числе кроватку, люльку и все вещи Саши, уже перенесли сюда. Теперь по-мужски лаконичный дизайн жилища Березовского разбавлен яркими погремушками и изображениями с упаковок с детскими подгузниками.
— Все?... Наелся?
Сынок, немного подумав, снова берет грудь, сосет её пару минут и, выплюнув, широко зевает.
Вот теперь точно всё.
Укладываю его в кроватку, опускаю жалюзи на окне и, взяв телефон, тихо выхожу из комнаты.
Почти девять. Рома сегодня задерживается. Остановившись на входе в кухню, набираю его.
— Ром....
— Через минуту буду, — бросает он и отключается.
Озноб нехорошего предчувствия, скользнув по спине, заставляет поежиться. Устал?... Не в духе? Или что-то серьезнее?...
Я не нахожу себе места, пока через две минуты дверь не открывается, и в квартиру не заходит Рома. В его руках связка ключей и согнутый пополам журнал.
— Привет, — здороваюсь, обхватывая себя руками.
Воздух в прихожей становится холодный и колючим, от сгустившегося напряжения в ушах начинает звенеть. Бросив на комод глянцевое издание, он скидывает обувь и, сунув руки в карманы брюк, придавливает меня тяжелым мрачным взглядом.
— Что случилось? — спрашиваю сипло и киваю на журнал, — Что это?
— А ты сама посмотри.
Ощущение свершившейся катастрофы врезается в грудь острой болью, потому что я по потемневшим глазам Березовского я понимаю, что это нечто, не связанное с фондом или выборами. Это точно личное.
— Что там?
Делаю шажок, второй и останавливаюсь у комода. Название журнала «Фото и жизнь» всплывают в памяти чем-то смутно знакомым. Очевидно, не очень популярное издание.
Развернув, начинаю листать. Фото какого-то ресторана и его блюд, потом череда снимков разных интерьеров.
— Рома....
— Дальше.
Кончики моих пальцев леденеют и становятся нечувствительными, но я листаю, листаю и листаю, пока не натыкаюсь на собственное, занимающее половину разворота, фото.
