— А если он снова придумает что-то? Я хочу закрыть эту страницу, а не устраивать бесконечные разборки.
— Это вряд ли. Но есть у меня ещё один способ помочь ему сфокусироваться на своей жизни.
— Ты же не собираешься опять идти к нему? — в голосе моём тревога.
— Нет, на этот счёт можешь не переживать. Я понял, что с ним бесполезно разговаривать. Там вата в голове, — Вик морщится.
— Сильно больно? — я невольно касаюсь его щеки.
— Переживу, — его голос теплеет. — Ты же меня вылечишь?
— Да, сейчас принесу мазь.
— Я немного о другом лечении думаю, — он резко обнимает меня, прижимая к себе. Я чувствую его тепло, его запах, и сердце начинает биться чаще.
— Ты с ума сошёл? Маша же…
— Пап, а ты с Сашей целуешься? — с детской непосредственностью вовсю разглядывает нас и делает свои выводы.
— Конечно, — без тени смущения отвечает Вик.
— Значит, Саша — твоя жена?
— Пока нет, но я над этим работаю, — он разворачивает меня к себе спиной, обнимает и шепчет на ухо: — Была бы возможность, ты бы уже была Демидовой. Александра Демидова…
От этих слов меня окутывает тепло, всё внутри искрится. В голове мелькают образы: наша свадьба, мы втроём на отдыхе, утренний кофе в его рубашке… И тут же — страх. Смогу ли я быть хорошей женой для него, мамой для Маши? А вдруг он передумает? Эти мысли роятся, как пчёлы, но сквозь них всё равно пробивается тихое, сладкое чувство — я хочу этого.
А потом Маша задаёт свой прямой вопрос:
— Саша, а когда ты будешь папиной женой, станешь моей мамой?
И мне становится слишком. И от почти предложения Вика, и от того, что этот маленький человечек уже видит во мне маму.
Я так растрогана их словами, что не могу сдержать слёз. Горло предательски сжимает, и я даже не пытаюсь их вытереть — пусть текут, сейчас это не слабость, а счастье.
— Эй, всё хорошо, только не плачь, — мягко говорит Вик, чуть наклоняясь ко мне, будто хочет заглянуть прямо в глаза. Его ладонь тёплой, уверенным движением ложится мне на плечо.
— Это от неожиданности, — улыбаюсь сквозь слёзы. — Не думала, что мне будет так хорошо.
— А впереди только лучше, — подмигивает он, легко, почти играючи, подсаживая Машу на шею.
Та заливисто смеётся, обхватывает его за голову маленькими ручками, довольная, что и ей перепал кусочек внимания.
***
Я всё-таки подала в суд, чтобы нас с Женей могли развести. Каждый раз, когда подписываю очередную бумагу или ставлю подпись в зале суда, делаю это с замиранием сердца. Ситуация крайне неприятная: он упорно не хочет идти навстречу, словно наслаждается каждой моей вынужденной явкой, и всячески затягивает процесс, подавая то ходатайства, то какие-то жалобы. Иногда мне кажется, что он просто пытается вымотать меня до предела.
Вик же, в противовес мне, спокоен, сидит рядом в зале с видом человека, которому известно что-то, чего не знаю я. И уверяет тихо, в перерывах между заседаниями, что скоро ему станет не до нас, и в его голосе есть уверенность, от которой мне становится чуть легче.
И правда, где-то неделю спустя, в один из вечеров, когда я уже почти забыла про его слова, Женя звонит мне и орёт не своим голосом:
— Это всё ты! Гадина такая! Натравила своего цербера на меня! Как я теперь буду жить?
Я совершенно не понимаю, о чём идёт речь, потому что о том, чтобы что-то сделать с Женей, у нас не было совершенно никаких разговоров. Наоборот, между заседаниями Вик старается отвлекать меня от происходящего, чтобы я не уходила в себя. Он придумывает маленькие сюрпризы — то пригласит на обед в новое кафе, то затащит на вечернюю прогулку вдоль реки, держит за руку, рассказывает смешные истории, словно нарочно создаёт вокруг меня кокон из спокойствия и тепла. И сейчас, слушая его ровный голос, я чувствую, что нахожусь на другой планете по сравнению с тем миром, в котором барахтается Женя.
С момента подачи заявления прошло полтора месяца, и мы ходим в суд, как на работу. Уже узнаём в лицо всех секретарей, даже вахтёрша приветствует нас чуть ли не по имени. Поэтому я с энтузиазмом принимаю все попытки Вика сблизить нас троих, его, меня и Машу, а вот Женю оставить вне поля зрения. Для меня это как маленькая психологическая победа: я наконец могу отделять свою жизнь от того хаоса, который он создаёт.
Сначала он был не в себе от ярости, когда узнал, что салон на самом деле не мой. Я тогда буквально видела, как у него в глазах полыхнул огонь, как напряглись мышцы на лице и побелели костяшки пальцев. В этот момент мне даже стало страшно за себя, потому что именно это больше всего не давало покоя Баренцеву и стало триггером к тому, чтобы пойти в суд.
Он кричал, что оставит меня без копейки, что я буду должна платить ему алименты и прочую чушь, на которую мы с Виком только улыбались. Мне казалось, что эти слова — просто бессильная попытка напугать. Ведь было понятно, что с меня взять абсолютно нечего, и Женя даже мог остаться в накладе, раздели судья мои кредиты и на него тоже. Но даже эта очевидность его не останавливала — он был слишком поглощён идеей «победить» меня любой ценой.