Мои шаги большие, размашистые, но Степа не отстает. Не позволяет себе плестись в конце. Он забавно бежит рядом, припадая на ушибленную ногу, лишь бы мы оставались на одном уровне. Заметив это я замедляюсь, подстраиваясь под сына. Впервые в жизни… Фантастика…
Когда мы заходим в лифт, и я нажимаю кнопку, мой мальчик серьезно говорит:
-Ты не можешь быть маминым мужем.
- Почему же?
- Потому что у нее уже есть муж. Только он не настоящий.
И двери лифта закрываются.
Мы едем молча. Я стараюсь принять самый безразличный вид, чтобы не выдать Степе, до чего меня волнуют его слова. Смотрю на носки, выглядывающие из-за мыса тапок. Красные. Проверяю время на телефоне. Половина десятого, а от Сони все так же нет звонка. Еще раз нажимаю на кнопку своего этажа, просто чтобы занять руки.
- Какую пиццу ты будешь?
- Мясную, - произносит моя маленькая копия и я одобряю этот выбор. У парня определенно есть вкус.
Мы заходим в номер, свет включается как только я возвращаю ключ-карту на подставку в стене. Степа восторженно свистит, здесь все обставлено в лучших традициях Версаля: золото, вензеля, блестки. Безвкусица, но моему сыну нравится.
- Красиво.
- А то, - улыбаюсь я и добавляю самым безразличным голосом: - так почему ты решил, что муж твоей мамы ненастоящий?
Я старательно опускаю взгляд в сторону. Никогда прежде меня не интересовали узоры на обоях как сейчас. Я не давлю на Степу, просто задал вопрос, ответ на который мне совершенно не важен.
Степа медлит, и каждая секунда тишины сдавливает ребра еще сильнее.
- А ты никому не разболтаешь? - спрашивает чуть тише, чем до этого, хотя мы здесь только вдвоем.
- Никому.
- Забожись! - Лицо у сына серьезное, даже торжественное.
Еле скрыв улыбку, я крещусь, точь в точь как мой мальчишка. Интересно, откуда у него такие навыки.
- В общем, не настоящий он и все. Я так решил.
- Звучит… весомо, - стараюсь сдержать разочарование в голосе. Ведь я уже рассчитывал получить такую важную информацию. Но нет, каким бы умным и продуманным ни был мой парень, он вряд ли может анализировать события как мы, взрослые.
Иду к столу, сажусь, чтобы налить в стаканы воду, как вдруг Степа добавляет.
- Он маме ни разу цветы не отправил. И подарки не дарил. На восьмое марта и на день рождения. Просто забыл и не поздравил. - Внезапно добавляет он всю собранную аналитику, вероятно за несколько лет наблюдений. - Вот ты бы так сделал?
- Никогда.
- И я никогда. А он сделал.
- А… откуда мамин муж не отправил цветы, - внутренне напрягаюсь я. Представлять, что Соня замужем - одно. Знать и говорить о ее муже, как о живом и реальном персонаже - совсем другое.
- Из далека. Из Америки. - Степка подходит ближе и машет рукой в сторону окна, будто эта Америка где-то там, на соседней улице. - Он ей не звонит, не говорит, какая она красавица, и вообще.
- Может они поругались?
- Ты глупый что ли? Мама никогда ни с кем не ругается. Даже когда я ее обижаю, она молча уходит в другую комнату.
- Или уезжает в другой город, - тихо добавляю я. Смотрю на сына, тот выглядит уставшим: тяжело дышит и щурит воспаленные красные глаза.
- И не папа он мне. Я знаю, что не папа. Мама сказала, что вышла замуж и потом родился я, вот так и говорит, представляешь? И все. Сказала, что он потом из Америки приедет и мы все увидимся и поговорим, а когда это потом будет? Я уже постарею и мне не интересно станет. Мама сказала, что он в командировке. А таких долгих командировок не бывает, я в интернете смотрел! Чтобы пять лет и на день рождения не звонить! Нет таких командировок!
Степка кричит, и губы его дрожат от сдерживаемых слез. Мой мальчик со злостью вытирает сухие щеки. Я тянусь пальцами к его красному от обиды лицу, хочу погладить, успокоить, но останавливаю сам себя.
Нельзя, Титов.
Не имеешь права.
- Прости, - тихо произношу своему самому строгому судье. Тому, кто обязательно вынесет мне приговор, потому что я в его крохотном мире большой преступник и злодей, - прости, пожалуйста.
- Ты мой папа?
Степан смотрит на меня исподлобья. Я вижу как он с силой закусил губу, чтобы не плакать при постороннем, но слезы градом катятся по пухлым детским щекам. И каждая слезинка моего сына - на моей совести.
Меня разрывает. Меня душит желание сказать, что я его отец. Что однажды я предал и маму и его и раскаиваюсь об этом. Что не было ни дня, когда я не думал о Соне. Что я так и не забыл, не отпустил, не смирился. Я готов положить жизнь, чтобы исправить свою вину, я сделаю что угодно лишь бы Степа хоть раз назвал меня папой.
В шутку. С обидой. С пренебрежением. С ненавистью.
Но папой. А не холодным и чужим дядей Максимом.
Я хочу сказать все это, но не могу. Не так, не в обход Сони, не подготовив их двоих, ворваться и врасти в их жизнь.
Я совершил одну подлость. На вторую уже не способен.
- Дядя Максим, ты плачешь?
Маленькая пухлая рука тянется ко мне, проводит по щетинистой щеке и поднимается выше, туда где пульсирует болью шрам.
