— Это моя война. Мне ее и заканчивать, а ты все-таки попробуй с Дашей поговорить. Ей сейчас очень страшно и одиноко.
— Мне жаль, что я ее подвел. Так все по-идиотски получилось, — уныло сказал Субботин, но потом, не скрывая упрямства, добавил, — но все равно не отпущу.
Не отпускай, мальчик. Не отпускай.
Она заслуживает быть счастливой вопреки козням всяких Марин. И для счастья ей нужен ты – искренний, верный, способный защитить от тех бед, которые могут поджидать на непростом пути.
А я в свою очередь сделаю все, чтобы вас защитить.
На следующее утро, на самом раннем автобусе я отправилась в тот город, что когда-то считала родным.
После бессонной ночи, которую я провела в комнате у своей взрослой, но такой уязвимой дочери, на душе ни одного живого места не осталось. Я не чувствовала ничего –ни усталости, ни сомнений, ни страха. Только одно желание одолевало меня, заполнив собой каждую клеточку под завязку – разнести все к чертовой матери. Разорвать в клочья и Марину, и старого дурака, который только и мог, что пускать слюни на откровенные фотографии, но при этом оказался не в состоянии удержать свою молодую женушку в узде.
Этим я и собиралась заняться. Разнести все в хлам. В щепки.
Та ярость, что бурлила за ребрами, неустанно гнала меня вперед. Требовала выхода. Справедливости. Крови!
И ничего не осталось от прежней жизни, прежнего уважения и отношения к Алексею. Ни-че-го!
Дело ведь не только нас касалось. На кону стояло счастье дочери! Родной дочери, девочки, которую он раньше боготворил, а потом променял на кусок свежего мяса в кружевных стрингах! Предал и оказался не в состоянии оградить от дальнейшей боли!
Слабый!
И презирала его за эту слабость. Она вызывала во мне отвращение и желание ударить, впиться в горло мертвой хваткой и не отпускать!
Когда спустя два с половиной часа автобус прикатил на небольшую вокзальную площадь, я бурлила изнутри, как вулкан, который вот-вот взорвется.
— Приехали! — радостно сообщил водитель.
Я вышла из салона последней только после того, как остальная толпа схлынула. С минуту постояла, кутаясь в пушистый шарф и собираясь силами. А потом решительно пошагала вперед. В офис к Жданову.
Можно было бы заявиться к нему на квартиру, но там могла оказаться эта лупоглазая проститутка, и тогда вместо разговора получится мордобой, потому что я бы не сдержалась.
Я не хотела мараться в этой грязи, не хотела даже воздухом одним дышать с той потаскухой, которая сначала залезла в трусы к моему восторженному идиоту-мужу, а потом, спустя полтора года посмела снова нарисоваться на горизонте и снова сделать больно Дашке.
Озабоченного отца дочь уже потеряла, потерять веру в себя, любовь и ребенка я не позволю.
Пока я шла по знакомым улицам, мимо знакомых домов, все думала, когда же накатит ностальгия, ждала. Но ее не было. Ярость, прочно поселившаяся у меня в душе, выжгла все остальное.
К черту ностальгию. К черту романтику и прочую дребедень. Я хочу крови!
Бизнес у Жданова зависел от сезона. Весной, летом, осенью – бойко, а зимой в основном затишье. Поэтому в офисе было пусто.
На ходу кивнув все тому же бессменному охраннику, что и раньше, я прошла через неработающий турникет и устремилась к лестнице.
Никто не попытался меня остановить, не спросил куда иду, к кому. Зачем? В телефоне ведь столько интересных роликов, пока все пересмотришь – не до работы уже.
Я поднялась на второй этаж, прошла по безлюдному тихому коридору и без стука распахнула дверь в кабинет бывшего мужа. И было глубоко фиолетово чем он мог заниматься – встреча, переговоры, или какая-нибудь секретарша причмокивала у него под столом, отрабатывая внеочередную премию.
Алексей пил кофе с печеньем. При виде меня подавился и устроил некрасивый фонтан с крошками и брызгами во все стороны. Глядя на то, как он хлопал себя по груди, пытаясь прокашляться, я испытала прилив самой настоящей брезгливости.
Видный вроде мужик, почти не расползся с возрастом и седина ему к лицу, а меня аж передергивало от одного вида. От запаха. От той энергетики, которая раньше казалась
— Ле…Лена? — просипел он, вытирая слезы, — что ты здесь делаешь?
— Соскучилась, — выплюнула я, совершенно четко и бесповоротно осознав, что этот человек мне глубоко неприятен. Из-за него моей дочери плохо, а он живёт тут припеваючи, слушает музыку на компе, пьет кофе, жрет печенье.
Взяв от стены стул, я со скрипом протащила его по кафельному полу, поставила напротив Жданова и села, сложив руки на столе.
— Что-то случилось? — проблеял он, как-то неуверенно дернув воротничок плохо отглаженной рубашки.
— Случилось, милый. Твоя дочь беременна.
Мимолетная растерянность в его глазах, сменилась искренней радостью.
Ведь любит ее, сволочь! Любит! И все равно предал! Променял на суповой набор, смазливую морду и кордебалет в постели. Променял девчонку, которая его боготворила, для которой папочка был высшим созданием, на кусок расчётливого говна.
И внукам этот блаженный идиот обрадовался! Вон как физиономия просияла.
Только я сюда не радовать его приехала, а перегрызать шеи: