— Она не твоя собственность, Машенька, — его тон поменялся. Теперь он говорил со мной как с умалишенной. — И я, как отец, в праве решать, что ей нужно для лучшего будущего.
— Мерзавец! Ни один суд мира, не отдаст ребенка такому папаше! Я молчать не стану! Все скажу! И Анне на тебя глаза открою! Пусть знает, что ты из себя представляешь!
— А вот насчет этого я сомневаюсь, — улыбнулся он, а в глазах такая стужа клубилась, что стало не по себе.
— Можешь не запугивать. Я молчать не стану. Тебе придется меня убить…
— Убить? За кого ты меня держишь, Машуль? Есть более гуманные методы нейтрализовать помеху.
Внутри меня что-то взорвалось.
Я вдруг увидела нас со стороны. Сумрак, мутная пелена ливня сквозь, которую ничего не разобрать. И никого во дворе!
Вопль инстинкта самосохранения буквально оглушил «Беги!»
Я сделала шаг назад, а Семен подобрался, как лев перед броском.
Еще шаг, и он ринулся ко мне.
Я отскочила в сторону, потом в другую, уворачиваясь от растопыренных мужских рук, потом выскочила на газон, разделяющий дворовую дорогу и детскую площадку.
А там трава. Мокрая, скользкая...
И последнее, что я запомнила в завершении этого чудовищного вечера – толчок в спину. Такой сильный и злой, что я не удержалась.
Правая нога скользнула в сторону и я, бестолково взмахнув руками в тщетной попытке ухватиться за воздух, упала прямо на бордюр.
Удар, вкус крови на разбитых губах и темнота.
Пробуждение было долгим, нудным и каким-то отчаянно мучительным.
Адски болела голова, и я никак не могла понять почему. Кажется, даже была повязка, но не было сил поднять руку и пощупать.
Во рту сухо и горько – сохранился привкус лекарств, которых я не помнила.
Глаза не открывались – даже рассеянный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, причинял нестерпимую боль.
Со второй попытки мне все-таки удалось сморгнуть пелену жгучих слез и осмотреться.
Окружающая остановка была унылой – блеклые, некогда бежевые стены, потолок с россыпью мелких трещинок, прикроватная, пугающая безликой пустотой, тумбочка. Одинокий стул.
Больше ничего.
Мозги словно ватой набиты, еле ворочались и отказывались соображать.
Потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что вокруг меня больничная палата.
Как я здесь оказалась?
Не помню. Какие-то обрывки. Дождь, ощущение скользящей травы под ногами. Злость.
Я была зла. На кого? Не помню. Кажется, на саму себя.
Еще был страх, разочарование, боль.
Откуда эти эмоции? Я не хотела их, но они просачивались, заполняя собой каждую клеточку. Давили, лишая возможности нормально дышать.
Я не хотела вспоминать, потому что знала, стоит только вспомнить – и всему конец.
Внутри нарастал тревожный гул и потребность куда-то бежать, что-то делать, потому что время было на исходе.
Почему на исходе – не знаю.
Что потом – не знаю.
Меня начало колотить. Не от холода – в палате было жалко, а от нервного напряжения. Я чувствовала, что еще немного, еще чуть-чуть и плотина прорвется, затопив меня чем-то грязным и зловонным.
Почему-то вспомнились шторы…
Причем тут шторы?
Я кое-как пошевелила руками, ногами – вроде все на месте, ничего не сломано и не болит.
Если не считать каши в гудящей голове и дикой слабости, то я в относительном порядке. Можно вставать и идти.
Однако стоило мне приподняться, как раздался противный писк.
Только сейчас я заметила прибор, стоявший чуть позади и тянувший ко мне свои щупальца-провода.
Буквально спустя минуту, в палату заглянула женщина в форме медсестры.
— Очнулась?
— Да, я…
Она даже слушать меня не стала, только бросила пренебрежительно:
— Сейчас врач придет, — и ушла.
Странная какая-то больница, и персонал странный.
Я аккуратно села. Потребовалось пару минут, чтобы справиться с накатившей тошнотой, после чего я смогла нормально вдохнуть и сняла с себя датчики.
Потом попыталась встать – ноги дрожали и гнулись, но я все-таки поднялась и, держась за спинку кровати, сделала несколько неуверенных шагов.
Кафельный пол неприятно холодил босые пятки.
Штормило. Наверное, из-за лекарств. Судя по синякам на сгибе локтя, мне ставили капельницы. Интересно с каким препаратом?
Разжав пальцы и отпустив опору, я медленно прошлась по палате. Силы потихоньку возвращались – ноги покалывало, в плечах давило. Я сделал небольшую зарядку, стараясь не совершать резких движений, потом подошла к окну. Раздвинув полоски облезших жалюзи, я увидела свое размытое, полупрозрачное отражение.
Так есть, на голове повязка. Прикоснулась – плотно намотанные бинты, под ними – больно.
Я ударилась? У меня сотрясение? Похоже на то.
Чуть подавшись вперёд, я выглянула на улицу.
В небольшом скверике медленно прогуливались пациенты. Кто-то сидел на лавке, кто-то неторопливо шел в сопровождении медсестры. Выглядело умиротворяюще и в то же время страшно.
Я не успела понять откуда взялся страх, потому что в палату пожаловал врач.
Высокий мужчина в строгих очках. Немного лысоватый, но с бородкой, и внушительным животом, на котором натягивался белых халат.