А в душе… В душе было пусто и даже как-то легко. Будто до этого там сидел нарыв, а сегодня ночью он прорвался и гной выплеснулся наружу.
Стало легче, хотя боль и страх никуда не делись. Просто кроме них появилось что-то еще.
Ощущение того, что я не одна.
В кровати было жарко и немного тяжело, потому что на моей талии лежала чужая расслабленная рука. Слегка приподнявшись, я обернулась, чтобы посмотреть на человека, с которым провела ночь.
И нет. Это был не страстный марафон, не безумная скачка, в которой не осталось ничего кроме плотских желаний, предающих тел и прочей мишуры.
Вообще нет! Не то.
Мы спали в одежде и поверх одеяла. В обнимку.
Но сейчас это было для меня ценнее миллиона смачных поцелуев.
Не знаю как, но он заставил меня поверить. Сломал ту бетонную стену, за которой я уже успела спрятаться от целого мира, убедив себя, что этот мир – сплошное зло, и ничего иного в нем нет и быть не может. Что каждый человек – это злобная тварь, готовая вонзить в тебя когти и разорвать на мелкие ошметки.
Он не дал мне окончательно провалиться в это состояние. Насильно выдернул на поверхность и сказал «дыши».
Стоило мне пошевелиться, как Александр открыл глаза. Рука на моей талии тут же напряглась, в попытке предотвратить возможный побег, но я и не думала убегать.
Вместо этого тихо сказала:
— Привет.
— Привет.
Убедившись, что со мной все в порядке, что не вскочу с кровати и не начну бегать по комнате, выдирая волосы из всех мест, он убрал руку. Потер лицо, зевнул, потом посмотрел на часы:
— Уже десять. Неслабо поспали.
На самом деле он лукавил. Сна было мало. От силы часа четыре. Остальное время он приводил меня в чувство и утешал.
— Ты прости меня за вчерашнее, — виновато произнесла я, — меня просто прорвало.
— Это хорошо, когда прорывает. Поверь, гораздо хуже, когда все держат в себе и доводят до такого состояния, когда уже ничем не помочь и ничего не исправить.
Он говорил о какой-то своей боли. О чем-то личном, потаенном, мучающем его самого.
Я не стала спрашивать, о чем речь, потому что чувствовала – не надо лезть в душу со своим любопытством. Не стоит. Даже у сильных мужчин есть свои болевые точки.
— Ты прав. Спасибо.
— Не благодари. Я сделал то, что был должен.
Я кивнула, принимая его позицию, потом спросила:
— Когда ты понял, что я собираюсь сбежать?
Саша усмехнулся:
— Уверен, что раньше тебя самой.
— Все было так очевидно? Я настолько читаема и предсказуема?
— Не хочу тебя расстраивать, но у тебя разве что неоновая вывеска на лбу не висела. Готовлюсь к побегу.
Я прикрыла лицо руками и простонала:
— Какой позор. Я была уверена, что идеально притворяюсь и вообще актриса из меня великолепная.
— Увы, — он пожал плечами.
— Обещаю потренироваться в актерском мастерстве.
Этой ночью что-то необратимо изменилось в наших отношениях. Мы лежали в одной постели и между нами не было ни стеснения, ни дискомфорта. Этой ночью мы перестали быть друг для друга чужими.
— Ты мне лучше вот что пообещай, актриса, — неожиданно серьезно произнес Александр, — обещай не делать глупостей. Не подставляться. Не устраивать самодеятельность. Обещаешь?
Прежде чем ответить, я тяжело сглотнула:
— Обещаю.
— Я все решу сам, без тебя и твоих подвигов. Ты просто жди. Хорошо?
— Это не так просто, как тебе кажется.
— Мне не кажется. Я знаю, что порой ожидание – это самое сложное. Что хочется куда-то бежать, что-то делать, рвать в клочья. Только ничего кроме очередных ошибок и разрушения это не принесет. Поэтому надо терпеть. И я сейчас не про то всепрощающее унылое терпение, когда позволяешь вытирать об себя ноги и подставляешь вторую щеку, после того как получил оплеуху. Вовсе нет. Я про то терпение, которое ведет к намеченной цели. Месть – блюдо, которое подают холодным.
— Я знаю, но…
— Я верну тебе Арину. Я обещал. Ты главное верь мне. Хорошо?
И я поняла, что действительно верю. Вот так легко, без всяких отговорок.
— Хорошо.
У Семена Абрамова было премерзкое настроение.
И виновата в этом была никто иная, как жена. А еще дебилы, упустившие ее из дурки. Но жена все-таки больше.
Как она вообще умудрилась слезть с койки, когда ей такой коктейль прописали, что она мать родную должна была забыть?! Как посмела?
Не иначе, кто-то накосячил или с дозировками, или с самим препаратом, поставив под удар весь его идеальный план, который наконец начал приносить желаемые результаты.
Он сам лично сотню раз просмотрел записи с видеокамер. Наблюдал, как Машка, мотаясь идет по коридору, в котором нет ни единой живой души. Вообще никого! Как будто вымерли все.
Спускается по черной лестнице, толкает дверь и дальше провал.
Больше на камеры она не попадала. Ни возле больницы. Ни на прилегающих улицах.
Он все перерыл! Пришлось кучу денег отвалить на то, чтобы добраться до записей с видеокамер магазинов и проезжих частей. И все в пустую! Ни одной зацепки, как сквозь землю провалилась.