И снова сцена, что возвращает меня в беззаботные дни Аджардхолла. Спасённого мной парня там оказывается так много, что это начинает пугать: мы вместе в библиотеке, тихо читаем каждый свою книгу, вместе смотрим на звёзды, размышляя, как сложится наша жизнь, вместе прячемся в забытой всеми оранжерее от неожиданных гостей, а ещё каждый вечер рассказываем Юстиану сказки на ночь. Всё это странно и так… реально, что мысли начинают путаться, а мне остаётся только теряться между прошлым и настоящим. Мелкие сцены складываются во внушительный пласт времени, которого будто бы не должно существовать.
Разве я была такой? Разве не была моя жизнь наполнена только подготовкой к тому, чтобы быть подле Лиама? Откуда в забытых воспоминаниях столько тепла, искренности и простых, совсем недозволенных благородным леди, радостей? Могла ли я вот так беззаботно собирать цветы на летней поляне и, хихикая вместе с маленьким братом вплетать их в волосы дремлющего на солнышке парня, чьи ресницы подозрительно подрагивали?
Нет, такое точно не про меня. По крайней мере, не про меня, которая обвенчалась с Лиамом. А вот что было до нашей помолвки? Почему в моих воспоминаниях нет ничего похожего с участием юноши, чьи волосы белы как свежий снег, а глаза походят на сапфиры? Почему не он, а кто-то другой вызывает во мне те эмоции, кои всегда вызывал Лиам? Будто он… присвоил себе цветок в моём сердце, что расцвел там для другого….
Удержать, а главное додумать эту мысль не получилось. Перед глазами всё плыло, в ушах уже стоял такой звон, что он уже практически не пропускал сквозь себя голос Даньяна. А что он продолжал со мной говорить, я была уверена. Нечто, что крепло во мне с каждым днём, проведенным подле лорда Росдона, подсказывало мне об этом.
В итоге сознание удалось удержать на грани, поэтому я постоянно ощущала присутствие Даньяна рядом. Он что-то говорил мне. В его тоне сквозило желание успокоить, уберечь, а если бы была, то и… забрать на себя мои страдания. При этом его ладонь гладила мои волосы так нежно, что даже боль, испугавшись такого проявления чувств, немного отступила.
И снова странность — не припомню такого между мной и Лиамом.
Да, мы любили, поддерживали друг друга, и казалось, наши отношения были пропитаны лаской. Вот только он никогда не обращался со мной настолько… ненавязчиво бережно — будто хотел укутать своим теплом, защитить от всего и ото всех, но при этом не мешать мне дышать полной грудью. Лиаму скорее подошло бы словосочетание «скрыть ото всех», а никак не уберечь — когда того требовали обстоятельства, бывший муж не колеблясь просил прикрыть его спину, стать его опорой, не беспокоясь устою ли я под натиском поистине королевских проблем. А мне даже не приходило в голову противиться или считать такое неправильным.
Раньше мне казалось нормальным оставаться практически на равных со своим мужем и брать на себя ту часть его бремени, с которой он не горел желанием справляться. Разве может кронпринцесса жаловаться на ядовитые колкости других леди? Или на то, что не справляется с подготовкой к знаменательному торжеству? Имела ли право девушка моего положения сказать, что не в силах вынести груз возложенной ответственности? Что она не готова стоять перед толпой и вдохновлять их на верность короне? Ответ один: Нет.
У меня не было права быть слабой. Ведь то было моим желанием, моей волей. Я сама взяла руку, протянутую Лиамом, сама уговорила отца дать разрешение на помолвку и сама решила как можно скорее уехать жить во дворец. Но… почему?
В ответ на это из глубин памяти всплыло лицо отца. Чёрные волосы уже блестели сединой, вокруг лиловых глаз залегли сеточки морщин, а густые брови напряжённо сошлись на переносице.
— Он всё забудет. Тебя это устроит? — произносит хриплый, глубокий голос, который, казалось, уже забыла.
— Да, отец. Так будет лучше для всех, — произносят, вроде бы как мои уста, но в прозвучавшем тоне столько холода, столько скрытой печали и неясного смирения, что я сама себе не верю.
Отец становится ещё мрачнее, будто мой выбор ему не по душе. От этого он снова вступает со мной в спор:
— Адрианна, ты не должна…
— Нет, отец, должна, — отрезаю, даже не дослушав, пока по щекам струится влага. — Иного выхода нет.
Каким бы строгим не был прошлый великий лорд Аджарди, он всегда уступал, когда знал: меня не переубедить. Лишь однажды он не прислушался к моим словам, отправился в путь перед назревающей бурей, понадеявшись, что сопровождающие его маги справятся с непогодой, отчего его отряд нашли лишь две недели спустя, под завалами обрушившейся горной дороги.
Вот и в этот раз, непреклонный перед другими, отец уступает той, кто был очень похож на его любимую, не пережившую рождение Юстиана. Если бы не фамильные глаза и волосы Аджарди, я была бы вылитая мама.
