Это его «я хочу остаться» до сих пор звенело в ушах, вызывая приступ паники.
Оно пугало. Как и тот бред, который он нес о том, что не справился без меня.
Нет, сердечко не зашлось от восторга, и в крови не начали лопаться пузыри радости от того, что бывший муж неожиданно признал мою значимость. Скорее наоборот – по коже мороз и зубы стучали.
Он ведь шутил? Это ведь просто жестокая шутка от бывшего предателя, который решил, что его бывшая жена слишком хорошо и спокойно живет? Что настало время в очередной раз вывернуть ее наизнанку и хорошенько встряхнуть?
Я больше не верила ему и в каждом его слове искала подвох. Он перестал быть тем, с кем я могла свободно дышать, не опасаясь подлого удара в спину.
Когда вернулся Никита, чайник уже закипел.
— Ты долго, — едва различая собственный голос, прошелестела я.
— Пришлось сажать в такси твоего ненаглядного. Заодно поговорили по душам.
— О чем? — я обернулась к Карпову. Уставилась на него, отчаянно сжимая в руках кухонное полотенце и боясь услышать ответ.
— О тебе.
Я тяжело сглотнула:
— И что? — за ребрами так сильно ломило, что пришлось опуститься на краешек стула, — что он сказал?
— Он сказал, что был идиотом и променял настоящую драгоценность на кучку блестящего говна, — Никита выплюнул это, словно что-то неприятное, — и что, он хочет вернуть тебя обратно, потому что, цитирую: «без Веры механизм не работает как надо».
Меня передернуло.
У Ланского не было ни единого шанса вернуть то, что было, между нами. Я не прощу его, никогда, потому что такое предательство не прощают. Я не вернусь несмотря на то, что, когда безумно его любила.
Все это в прошлом. А в настоящем – страх, что этот мужчина, снова полезет в мою жизнь. Начнет топтаться в ней, оставляя грязные следы, навязывать свои правила. Снова вывернет наизнанку всю душу и лишит спокойствия, которое я с таким трудом восстановила, лишь по той причине, что я нужный винтик в его механизме.
— Я это не хочу, — глухо ответила я, — не надо мне никаких возвратов.
— Пфф, да кто бы тебя еще отпустил, — хмыкнул Никита, подходя ко мне и присаживаясь рядом со мной на корточки. Он взял меня за руки, задумчиво погладил большими пальцами по тыльной стороне ладоней и сказал, — Твой бывший муж может бредить, что угодно, но он свой шанс упустил. Теперь ты моя, и я никому тебя не отдам.
Стало тепло.
Это не те чувства, которые сносят голову в молодости, не те, которые выворачивают кишками наружу и превращают взрослых людей в идиотов. Это другое. Спокойное, глубокое, надежное.
— Не отдавай, — прошептала я.
Обхватила его лицо ладонями и поцеловала, наслаждаясь вкусом мужских губ.
— Не отдам. Моя, — сипло сказал он, — только моя.
Голова трещала так, словно какой-то дятел всю ночь забивал в нее ржавые гвозди. Душил сушняк. Даже не сушняк, а какая-то лютая засуха. Такое чувство, что во всем организме не осталось ни капли лишней жидкости.
Открыв глаза, Ланской долго пытался сообразить, где вообще находится. Что это за незнакома комната и чужая постель, в которой он спал прямо в обуви и в рабочем костюме.
Судя по обстановке — какой-то убогий отель. Мебель еще советская, полированная, пожелтевшие обои в углу, тяжелый запах табака и перегара в воздухе.
Хотя, перегар, скорее всего, шел от него самого.
Как он сюда добрался, как снимал номер и заселялся – полный провал. Будто кто-то выдрал этот кусок из его памяти.
— Черт, — Ланской попытался перевернуться с боку на бок и не смог, потому что заболело сразу все. Рука, которую он напрочь отлежал в неудобной позе, кишки, скрутившиеся в узел, после вчерашних возлияний, башка.
Но сильнее всего болела душа. Так остро и непреодолимо, что не спрятаться и никакими таблетками не заглушить. И чем отчетливее он вспоминал событие прошлого дня, тем сильнее эта боль становилась.
Вспомнил Берга, который натолкнул его на столь очевидные мысли, что оставалось только диву даваться, почему Николай сам до них не дошел. Хотя чего удивляться? В последнее время он столько тупил, что оставалось только диву даваться, как еще жив остался.
Вспомнил молодую рыжую девку, при взгляде на которую в штанах все сжалось, и накрыло такими дикими комплексами, о существовании которых он раньше даже не подозревал.
Но что самое жуткое – он вспомнил, как поперся к бывшей жене и наговорил такого, чего не должен был говорить.
Хотя, по сути, в его словах была только правда. Горькая, неприятная, но правда.
Он действительно просрал фирму. Нет, руки он опускать не собирается и еще поборется, зубами если надо станет выгрызать свою собственность, но факт оставался фактом. Он просрал, а Вера сохранила. Пусть по чистой случайности, пусть неожиданно для всех, но сохранила. А он, поглощенный осознанием собственного великолепия и несокрушимости, все прощелкал. С чего-то решил на старости лет, что он не потопляемый, потерял бдительность и за каких-то несчастных восемь месяцев все спустил в унитаз.
Почему так случилось?