1) Не устала ли Настя бить Петрова по твёрдой голове?
2) Не портит ли местный режиссёр жизнь дурацкими советами?
3) Понимают ли на площадке, как им повезло?
4) И четвёртый, главный вопрос, во сколько обед?
Визажисты поправляли на Насте невидимые изъяны. Осветители просили встать на место съёмки, проверяли свет. Постановщики, носильщики, все были при деле. Сама Климова казалась хрустальной куклой – вся в роли. Ваня потоптался и пошёл прочь.
– Чего хотел-то? – крикнула Настя.
– Ничего. Просто мимо шёл.
– Вечером банкет со спонсорами. Придёшь?
– Приду! – соврал он.
Ваня гулял по городу, потом читал в номере книгу о русском барокко. Ему хотелось почитать чего-нибудь нудного, похожего на жизнь. Почти заснул, когда раздался звонок. Настя.
– Ты где?
За ночь она сыграла Ване всё, что не успела в жизни. Клеопатру в постели показала. Золушку в постели, Джульетту, Каренину, злую фею, добрую фею, фею с циклотимным расстройством.
– Вот смотри: я голая, тело то же, ничего не изменилось, но совсем другая! Правда же?
– Ты абсолютно, неповторимо, неподражаемо прекрасна!
Женщину невозможно перехвалить. Сколько ни лей елея, всё в радость.
Утром Ваня понял, что никуда не полетит. Он просто не дойдёт до аэропорта. Он был выжат и раскатан. Настя же работала на атомных батарейках, видимо. Быстро собралась, свежая, довольная. Опаздываю, говорит, на съёмки. Вчера Петрова так и не добили. Молоток сломался. А ты зачем приезжал-то?
– Не важно.
– Может, и не важно, но очень любопытно.
Ваня набрал воздуху и рассказал. Он ставит спектакль в любительском театре, на Клязьме. Глухомань удивительная. Шаг с тропинки – и тебя уже никто не найдёт. Сначала топорщило, теперь втянулся, даже переживает за результат. И девочка одна, играет Диану – втрескалась в Ваню. Королева красоты. А он такой там режиссёр, нимбом в темноте дорогу освещает. И мысль глупая пришла в голову, чтобы Настя приехала как бы на мастер-класс, а на самом деле показать этой девочке что-то. Непонятно даже что. Про жизнь и про любовь. Что за Ваню умирать не стоит. Сам Ваня не может нахамить этой девочке. Подумал на миг, что было бы здорово. Но теперь видит, конечно, это всё глупости. Не бери в голову. Рассосётся.
Ваня обнял Анастасию Сергеевну Климову, поцеловал и распрощался. Вернулся в Мстёры, как кот с гулянки. Взъерошенный, голова дурная. Приходится трясти мозг, чтобы понять, о чём спрашивают. Ванин блудливый вид Люба приняла за одну из форм утомлённости. Её-то глаза сияют. Бросилась на шею, чуть с ног не сбила. При всех.
«Какая редкостная я сволочь! – удивился Ваня. – Надеюсь, папа Юра меня зарежет. Поскорей бы».
Вечером, после репетиции, пытался не провожать Любу. Напускал деловой вид, говорил, что задержится. Ирине Павловне надо дикцию поправить. В хорошем смысле, ничего отрезать не будем.
– Ничего, я подожду, – говорила Люба.
И усаживалась на лавку, ждать. На лице простое летнее счастье. Сидит, болтает загорелыми ногами. Шлёпки новые, пальцы торчат с педикюром. Старалась, невеста.
Деваться некуда, шёл провожать. Начинал издалека объяснять свою позицию.
– Люба, я тут разговаривал с твоим отцом. Беседа оставила яркое впечатление.
– Да ты не бойся! Он притворяется людоедом, на самом деле очень добрый.
– Очень умело притворяется. Такому хочется верить. Точней, не хочется.
– Брось. Ничего он тебе не сделает. ТАКОГО.
– А подробней? Ничего какого он мне не сделает такого? Чисто границы определить. Например, отрезать руку, это у вас в деревне считается ТАКИМ или ещё нет?
– Ну-ну, не будь трусишкой.
– Я не боюсь физических увечий. Режиссёр-инвалид – это даже импозантно. Просто я ретроград и консерватор. Отцовское благословение для меня свято. Альфа и омега. Бетта, гамма и дельта.
– Ты не консерватор. Ты болтун и кокет!
И ну целоваться. Ах, Люба, Люба!
Подозрительно спокойно прошёл август. Будто чего-то не учли. Словно что-то тяжёлое уже летит, но ещё не прилетело. Не та деревня Мстёры, чтобы запросто в любви и счастье лето коротать. До спектакля всего неделя, а мизансцены уже разучены. Жесты, мимика – всё отлично. Научились не выть, не шепелявить, не закатывать глаза. Тексты выучили, в основном. Устроили прогон спектакля. Ваня сказал: если слова забыли, – не останавливаемся. Выкручиваемся на ходу. Объясняем Лопе де Вегу как можем. Стараемся без мата, но если проскочит, внимание не заостряем.
Маленькие шероховатости, конечно, случались. Вот Люба-Диана, согласно сюжету, как бы оступилась, согласно пьесе, упала и молчит. И смотрит на Ваню. Режиссёр стал помогать:
– Тебе, наверное, хочется, чтобы помогли подняться?
Люба молчит. Моргает.
– Ты не прочь была бы опереться на руку секретаря?
Продолжает молчать. Совсем заклинило.
– Ну что ж, я тебе отвечу. Я сам, признаться, оробел. И тут ты полагаешь с возмущением: чтобы помочь даме подняться, разве следует стоять и таращиться, ожидая разрешения? А я отвечаю, что скромный секретарь не может своевольно касаться графини. А ты, судя по выражению глаз, полагаешь, что очень даже может, пока никто не видит и если обещает не болтать? Так?
Люба кивнула.
– Вот видишь, какой я догадливый.
