Необходимо, например, быть смиренным и робким и выражать даже настроения своего духа скромною позою и почтительным или боязливым видом, когда находишься в присутствии очень знатного лица или человека гордого и могущественного, ибо почти всегда выгоднее для тела, чтобы воображение преклонялось при виде внешнего величия и выражало ему внешние признаки внутренней покорности и благоговения. Но это делается естественно и машинально, без участия воли и даже часто вопреки всему ее сопротивлению. Даже у животных, которым приходится, как например собакам, умилостивлять тех, с кем они живут, тело обыкновенно так устроено, что они принимают тот вид, какой должны иметь по отношению к окружающим, ибо это безусловно необходимо для поддержания жизни их. Если же птицы и некоторые другие животные не обладают таким устройством тела, которое могло бы придать ему подобный вид, то потому, что им не нужно умилостивлять людей, их гнева они могут избежать бегством и могут обойтись без них в поддержании своей жизни.
Нельзя не заметить, что все страсти, которые возбуждаются в нас при виде какой-нибудь вещи, находящейся вне нас, машинально придают лицу людей, пораженных ими, выражение, соответствующее им, т. е. выражение, которое силою своего впечатления располагает машинально всех людей, видящих его, к страстям и движениям, полезным для блага общества. Даже удивление, когда оно вызвано в нас только видом вещи, находящейся вне нас, и которую другие также могут рассмотреть, сообщает нашему лицу выражение, невольно вызывающее удивление в других и действующее даже на их мозг столь правильным образом, что находящиеся в нем жизненные духи устремляются в мускулы лица и придают ему выражение, совершенно подобное нашему.
Эта передача душевных страстей и движений жизненных духов, которая связывает людей по отношению ко благу и злу и делает их совершенно подобными друг другу не только по настроению их духа, но также по положению их тел, бывает тем сильнее и заметнее, чем сильнее страсти, потому что тогда жизненные духи волнуются с большею силою. И оно должно быть так, потому что когда благо и зло бывают больше и ближе к нам, то к ним следует больше прилежать и теснее соединяться друг с другом для избежания или приобретения их. Когда же страсти умеренны, каковым бывает обыкновенно удивление, тогда они не передаются заметно и почти не сообщают того выражения, через которое они обыкновенно передаются, ибо время терпит, и нет нужды им действовать на воображение других людей, ни отвлекать их от их занятий, так как, быть может, им более необходимо прилежать к этим занятиям, чем рассматривать причины этих страстей.
Ничего нет чудеснее этой экономии наших страстей и устройства нашего тела по отношению к окружающим нас предметам. Все, что происходит в нас механически, весьма достойно мудрости Создавшего нас, Бог же сделал нас доступными всем страстям, которые волнуют нас, главным образом для того, чтобы связать нас со всеми чувственными вещами для поддержания общества и нашего чувственного бытия, и, благодаря устройству Его творения. Его цель выполняется так точно, что нельзя не изумляться совершенству этого устройства и его механизму.
Между тем наши страсти и все эти невидимые узы, связывающие нас со всем окружающим, часто бывают по нашей вине весьма важными причинами наших заблуждений и наших беззаконий, ибо мы совсем не пользуемся своими страстями так, как следовало бы, мы все позволяем им и не знаем даже, какие границы мы должны были бы предписать их власти. Даже самые слабые страсти, как например удивление и иные, всего меньше волнующие нас, получают такую силу, что заставляют нас впадать в заблуждения. Вот некоторые примеры.
Когда люди, и особенно люди с пылким воображением, рассматривают себя с самой лучшей стороны, то почти всегда они бывают очень довольны собою, и их внутреннее удовлетворение не замедлит усилиться, когда они сравнивают себя с другими, не обладающими такою живостью. К тому же столько людей удивляется им и так мало таких, которые противостояли бы им успешно и заслуживали бы одобрения (ибо одобряется ли когда-либо разум в присутствии сильного и живого воображения?), наконец, на лице слушающих их появляется столь наглядное выражение покорности и уважения и столь живые черты восхищения при каждом новом изрекаемом ими слове, что они также начинают удивляться сами себе, и их воображение, преувеличивающее им все их преимущества, делает их чрезвычайно довольными своею особою. Ибо если нельзя видеть страстного человека, не получая впечатления его страсти и не разделяя некоторым образом его чувств, то разве возможно, чтобы люди, окруженные многочисленными почитателями, не поддавались бы страсти, столь приятно ласкающей их самолюбие?
