Однако должно признать, что странное желание филологов имеет оправдание. Но какое? Послушайте суждения, составляемые этими лжеучеными о языках, и вы узнаете. Или же возьмите известные аксиомы, которые считаются среди них неоспоримыми, и выведите из них следствия, которые можно вывести. Предположите, например, что чем больше языков знают люди, говорящие на нескольких языках, тем больше они люди, потому что слово отличает их от животных, что невежество в языках есть причина нашего невежества относительно множества вещей, ибо древние философы и иностранцы более знающи, чем мы. Предположите подобные принципы и выведите заключения, и вы составите суждения, способные породить страсть к языкам, а следовательно, суждения, подобные тем, которые составляет та же страсть в филологах для оправдания их занятий.
Все самые низкие и презренные науки имеют всегда какую-нибудь сторону, блестящую для воображения и легко ослепляющую разум блеском, который придает ей страсть. Правда, что этот блеск ослабевает, когда остывают жизненные духи и кровь, и начинает обнаруживаться свет истины, но этот свет тотчас исчезает, как только воспламенится воображение, и тогда мы очень смутно видим те прекрасные доводы, которые хотели осудить нашу страсть.
К тому же, когда страсть, воодушевлявшая нас, начинает ослабевать, она не раскаивается в своем поведении. Напротив, можно сказать, что она устраивает все так, чтобы или умереть с честью, или ожить вскоре, я хочу сказать, что она всегда располагает разум составлять суждения, оправдывающие ее. Далее, в этом состоянии она еще заключает своего рода союз со всеми остальными страстями, которые могут поддержать ее в ее слабости, доставить жизненные духи и кровь в ее распоряжение, воспламенить ее потухший жар и воскресить ее вновь, ибо страсти не безразличны одни к другим. Все страсти, которые могут ужиться, верно содействуют своему взаимному поддержанию. И потому суждения, оправдывающие желание, которое мы имеем к языкам или к другой какой угодно вещи, постоянно поддерживаются и вполне одобряются всеми страстями, которые ему не противоречат.
Лжеученый рисует себе самого себя то окруженным людьми, внимающими ему с уважением, то победителем над людьми, которых он ниспровергнул непонятными словами, и почти всегда стоящим выше людской толпы. Он тешится похвалами, воздаваемыми ему, почестями, которые ему предлагают, тем, что ищут знакомства с ним. Он принадлежит всем временам, всем странам, он не ограничивается, как мелкие умы, настоящим и пределами своего города, он захватывает постоянно все больший и больший круг, и это доставляет ему удовольствие. Итак, сколько страстей смешивается с его страстью к ложной учености, и все они стараются оправдать ее и горячо отстаивают суждения в ее пользу.
Если бы каждая страсть действовала в одиночку и не заботилась о других, то они все исчезали бы тотчас по возникновении. Они не могли бы образовывать достаточно ложных суждений для своего существования, ни поддерживать долго воображение против света разума. Но все в наших страстях устроено самым правильным, насколько возможно, образом, для их взаимного поддержания. Они укрепляют одни других, самые далекие помогают друг другу, и чтобы между ними соблюдались правила благоустроенного общества, достаточно, чтобы они не были заклятыми врагами.
Если бы страсть была одна, то все суждения, которые она составляла, стремились бы лишь к тому, чтобы представить ей обладание благом как возможное, ибо желание любви, именно как таковое, вызывается лишь нашим суждением, что обладание известным благом возможно. Итак, это желание могло бы составлять одни суждения о возможности обладания, потому что суждения, следующие за страстями и поддерживающие их, совершенно одинаковы с суждениями, предшествующими им и вызывающими их. Но желание воодушевляется любовью, укрепляется надеждою, усиливается радостью,, оно возобновляется опасением, оно сопровождается мужеством, соревнованием, гневом и некоторыми другими страстями, которые, в свою очередь, составляют бесконечно разнообразные суждения, сменяющие одни другие и поддерживающие желание, которое породило их. Итак, нечего удивляться, если желание к чистой безделице или к вещи, явно нам вредной или бесполезной, находит себе постоянно оправдание, вопреки разуму, в течение нескольких лет или в течение всей жизни человека, волнуемого им, потому что столько страстей содействуют оправданию его. Вот, в нескольких словах, как находят себе оправдание страсти, ибо следует объяснить вещи посредством отчетливых идей.
