Гейл дождалась, пока Джонсон скроется в конце коридора, и вернулась к работе. Кто-то выплюнул на пол жевательную резинку, а Гейл не заметила, когда убирала всухую. Антибактериальное мыло растворило резинку, и теперь ее следовало отдирать. Гейл вернулась в туалет взять коричневое шершавое бумажное полотенце. Отскребла резинку и стала оглядываться, куда бы ее бросить, вспоминая, как ходила на занятия в университет, рассчитывая в итоге получить научную степень, и видела, как люди выгуливают собак и собирают их экскременты в специально взятые пакетики или газету. Как они похожи друг на друга: шли и несли в руках куски дерьма. Тогда Гейл считала безумием заводить в городе собак, однако скучала по жившей в родительском доме своей любимице, белой дворняжке, которую в седьмом классе выловила из пруда, принесла домой и назвала в честь писательницы Колетт. Колетт жила с ней до тех пор, пока Гейл не поступила в юридический институт, осталась в доме родителей, в Коннектикуте, и вечером в пятницу маячила в эркере, дожидаясь, не приедет ли ее хозяйка на выходные. В это время проходила операция «Абскам»,[18] русские вторглись в Афганистан и погиб Джон Леннон. Гейл разругалась с родителями. Ее отец пришел в неистовство, когда в начале осеннего семестра она позвонила ему, и отцу пришлось вносить за нее залог в первый полицейский участок. Его нисколько не успокаивало, что дочь была одной из двух сотен демонстрантов, собравшихся в южном Манхэттене протестовать против использования ядерного оружия. На обратном пути в Вудбридж отец и дочь молчали, Гейл не посмела признаться, что в очереди на сдачу отпечатков пальцев познакомилась с мужчиной. Какой смысл настраивать против него отца, если они могут вообще никогда не встретиться? Кто знает, не окажется ли он как Андре, тот гитарист из Оклахомы? «Я полюбил тебя навек. Как ты сказала? Ты беременна? Тогда пока». Да и что он такого сделал? Записал ее телефон на ладони и обещал позвонить. Это еще ничего не значит. Гейл извинилась перед отцом за то, что вытащила его в город и разорила на две сотни баксов, вынудив заплатить за нее залог, но не уступала своих позиций, утверждая, что дело стоило свеч, ведь они хотели остановить маньяков, готовых взорвать планету.
Через два месяца отцу исполнялось пятьдесят пять лет, и он уже перенес инфаркт. Он провел рукой по густым седым волосам и посмотрел на дочь:
— Никто не собирается взрывать планету. Люди так много в нее вложили, что не захотят уничтожить ее в огне. — Он вел машину молча, а затем улыбнулся. — Откровенно говоря, я горд, что ты отстаиваешь свои убеждения. — Он сжал ее руку, и Гейл охватила бурная радость.
В этот миг ей захотелось большего взаимопонимания, но она не сомневалась, что родители — существа иного сорта и с ними невозможно настоящее общение. Вероятно, сказались годы неодобрительных взглядов и поджатых губ, когда Гейл одевалась не так, как надо, делала не такую прическу, выбирала не те клубы в школе и водилась не стой компанией. «Моя дочь — радикалка, — заявлял отец за обедом, когда Гейл высказывала свои взгляды. — Моя дочь — коммунистка. Чего ей не хватает? Нам повезло, что мы живем в наше время в этой стране. Ты представить не можешь, как тебе повезло». Дело кончалось тем, что Гейл запиралась в своей комнате и слушала Джони Митчел или «Кровь на дорогах» Дилана, читала «Историю народа США» Зинна, Гинсберга,[19] Плат[20] или Секстона. Она давно перестала спорить с матерью по поводу украшения комнаты и увезла в общежитие свои вызывающие недовольство плакаты с изображением Че Гевары и Джона Леннона. Дома она появлялась только на выходные. А после смерти Колетт стала приезжать и того реже.
Гейл прикатила ведро с грязной водой в туалет и с усилием подняла, чтобы вылить в раковину. Вымыла щетку и повесила на крюк. Затем выкатила полотер. Это было хромированное устройство огромных размеров, тяжелое и неуклюжее, но лишь до той секунды, когда включали в розетку длинный грязный оранжевый шнур и нажимали выключатель на ручке. Агрегат срывался с места и, раскачиваясь, устремлялся по коридору, а новичка при этом мотало, как вывешенное в ветреный день на улицу белье. Гейл поняла это лет шестнадцать назад, тогда ее впервые за провинность назначили на уборку. Нарушение заключалось в том, что у нее нашли тунца — это было в те времена, когда она еще ела существ с глазами. Гейл купила три банки консервов за полтора доллара и расплатилась четвертаками — единственной монетой, которую разрешали иметь заключенным. Притом общей суммой не больше десяти долларов. Кто-то, кто работал на кухне, занялся контрабандой и сорвал на черном рынке отличный куш. Накрыли одну Гейл. Она решила, что это проверка. И если не ошибалась, то проверку прошла. Лейтенант допытывался, откуда у нее контрабанда, однако Гейл стояла как скала.
