– Я очень рада, что ты согласился поехать в гости к моим родителям отмечать день рождения. Ты поешь прямо-таки в один голос с моим отцом! Но я должна открыть тебе секрет. Пальто это – из поддельной кожи, оно не греет и стоит копейки. Привезла его из Германии моя школьная подруга, которая вышла замуж за немца и теперь живет так, что я только рот от ее рассказов разеваю от удивления. А что касается приезжих, так папа мой – из Сибири, а мама – с Урала, и познакомились они в Москве, когда вместе учились в аспирантуре. Родилась я хоть и в Москве, но в аспирантском общежитии на "Соколе". И жила там на чемоданах двенадцать лет с другими такими же горемыками, детьми так называемых научных работников из глубинки. И квартиру нам дали уже после того, как мама стала старшим научным сотрудником, а папа – профессором, и в квартире этой, как ты сам сможешь убедиться, до сих пор лежит на полу вместо ковра волчья шкура из бедного волка, которого случайно ухитрился пристрелить прапрадедушка. А чашки и бокалы стоят прямо на открытых стеллажах, кроме которых в большой комнате есть еще скрипучая тахта под клетчатым пледом, а на стене висит старая гитара, на которой моя выжившая из ума мамочка до сих пор играет туристские песни. В остальных комнатах свалены байдарки, горные лыжи, детские санки и связки старых журналов – от "Нового мира" до "Иностранной литературы". А на голой стене висит репродукция картины "Абсент". И эти люди считают, что их образ жизни – это и есть самый правильный вариант!
– А твои родители что, йоги?
– Скорее хиппи. Лозунг их жизни прикреплен на клеенку в туалете. "Искусство длинно – жизнь коротка". И они считают себя свободными людьми, хотя на самом деле беспомощны как дети. У нас даже машины нет! Когда им надо отправляться в поход, они взваливают на спины огромные рюкзаки и тащатся на электричках. А с машиной, видите ли, слишком много хлопот, ее ведь ремонтировать надо!
– Они кто, врачи?
– Нет, биохимики, хотя с медицинским образованием. Лекции читают в университете. Пытаются что-то открыть. Взяток со студентов не берут. Поэтому в дни, когда нет государственных праздников, – вегетарианцы. И меня сюда послали, в нашу гребаную больницу, под предлогом освоения клинической специальности, потому что сами наконец поняли, что никому не нужны со своими дурацкими песнями и ничего толкового сделать не могут. Я их ненавижу! Я сказала сегодня утром, что к ним праздновать не приду! Так мама стала спрашивать, что случилось, таким голосом, будто я уже при смерти! И голос такой участливый, такой озабоченный: "Танечка, доченька! Если тебе плохо, то мы сами к тебе придем! Поиграем тебе на гитаре. Папа придумал в твою честь прелестное стихотворение в японском стиле!"
Передразнивая мать, Татьяна даже изменилась в лице. Таким злобным и вместе с тем таким отчаянным оно стало, что Ашот подумал: "А она ведь не рисуется. Она на самом деле не такая, как ее родители, и от этого совершенно несчастна".
– Что же ты ответила? – спросил он.
– Что ответила? Что я сама к ним приду. Вместе с другом! Так что, Ашот, приготовься! Тебя будут рассматривать.
Ашот засмеялся.
– Я не боюсь! Мне такие люди, как твои родители, по душе. Я тоже люблю в походы ходить. Сидя у костра, невозможно врать, там между людьми искренние отношения. А от тебя, дорогая, попахивает снобизмом.
– Да ради бога! – громко протянула Татьяна. – Снобизм – это хорошо! Все богатые люди – снобы. А тем, у кого ничего нет, только и остается, что печь картошку в золе. Картошку-то печь гораздо легче, чем рисковать чем-нибудь, поставить на карту имущество, а иногда и жизнь. Ну, а кто не рискует, тот и шампанское не пьет! Я бы с радостью рискнула, да чем и где? Мечтаю, что буду когда-нибудь жить в дорогущем отеле в Париже на Вандомской площади, например. Надеюсь, "Ритц" существует там до сих пор и ждет меня. И я буду там жить не два дня, пока не кончатся деньги, а сколько захочу. И у меня будут бриллианты, меха, огромные счета в нескольких банках, я больше никогда не стану работать и забуду все, чему когда-то училась в медакадемии. А уж свою работу в нашем отделении и вовсе буду вспоминать как кошмарный сон.
– А у входа в отель будет стоять шикарный автомобиль с шофером в ливрее!
Таня засмеялась.
– Вот-вот! – А потом помолчала немного и добавила: – Но вот в чем загвоздка, Ашот. Мне сегодня уже стукнуло двадцать пять, а никакого автомобиля с шофером на горизонте как не было, так и нет.
– Безобразие! Как не ценить такую красоту! – улыбнулся Ашот.
Они уже свернули с Кольца и пересекали Москву-реку у Автозаводского моста. Параллельно им двигался освещенный поезд метро. Ашот посмотрел на него и сказал:
– Слушай, ты картину Ярошенко "Всюду жизнь" помнишь?
– Это ту, где женщина в арестантском вагоне голубей кормит?
