– Не женщина, а ребенок. А женщина просто держит его на руках, но это, по сути, неважно. Знаешь, Таня, – очень серьезно сказал Ашот. – Я только недавно понял. После того как несколько лет назад побывал дома, в тех местах, где прошла война. На самом деле, оказывается, очень хорошо, просто здорово, что вокруг нас всюду есть жизнь! Даже в нашей больнице, в нашем отделении, пока жив хоть один больной, мы тоже все живы.
– Приехали! – сказала Татьяна и показала поворот во двор. Они въехали на территорию комплекса многоэтажных домов, что синими пирамидами высились в Нагатинской пойме.
– Вон, смотри, моя мама стоит. Уже на балкон высунулась от нетерпения! В такую-то погоду! Это из-за того, что я сказала, что с молодым человеком приеду.
Ашот вежливо снял кепку и посмотрел, задрав голову. Действительно, на одном из балконов четвертого этажа стояла женщина, в джинсах, в накинутом сверху так, что рукава болтались через перила, светлом свитере, и радостно махала рукой.
– Слушай, – вдруг вспомнил Ашот. – Я же твоей маме цветов не купил!
– Да ладно тебе, что ты, жених? Она же знает, что мы с работы.
– Нет, ты поднимайся, а я приеду через пару минут. Подскочу к метро и вернусь.
"Вот тебе и на! – подумала Татьяна. – Зачем это я так разболталась! Ведь он сбежит!" – А вслух сказала:
– Да, наверное, все остынет!
– Я ведь не питаться к тебе иду, дорогая. – В темных глазах молодого Пушкина мелькнула насмешка. – Я же хочу с семьей пообщаться.
– Ашотик, пожалуйста, возвращайся скорее, – умоляюще сложила на груди руки Татьяна, стараясь придать лицу самое что ни есть умильное выражение, – а то меня родители замучают вопросами, неужели ты ушел навсегда!
"Красивые женщины должны делать вид, что всегда говорят правду, – сказала она себе. – Кокетство истинную красоту портит".
"Она могла бы и не делать такое умильное лицо, – подумал Ашот. – Похоже, я у нее уже на крючке. Во всяком случае, она мне интересна".
Ашот закинул на заднее сиденье свой красный клетчатый шарф, чтобы он не мешал обзору, и стал быстро сдавать назад, разворачиваясь к метро за цветами. А Таня постояла еще несколько минут у подъезда, погруженная в свои думы, вздохнула и пешком, не дожидаясь лифта, поднялась наверх.
– Куда же вы пропали? – услышала она заботливый голос матери, поравнявшись с площадкой их этажа.
– Ашот поехал за цветами для тебя. По дороге забыли купить, – равнодушным голосом сказала Татьяна и прошла мимо родителей в ванную.
– Доченька, поздравляю! – попытался обнять ее отец, появившийся из кухни со штопором и бутылкой в руках. Татьяна равнодушно подставила щеку.
– Что-нибудь случилось? – спросил отец, заметив ее настроение.
– Ничего.
– Твой молодой человек похож на Пушкина! Как на портрете, только без бакенбардов! Очень милый! – сказала мама.
– Об этом знает все наше отделение, – поморщилась Таня. – И это не мой молодой человек! Господи, как мне надоело, что вы каждого мужчину записываете в "моего молодого человека"! Сколько вам ни говори – одно и то же! Одно и то же! – В ее голосе послышались слезы.
– Но это же естественно! Ты молодая, красивая! Слава богу, здоровенькая! Ну, погоди, найдешь ты себе жениха, еще будет время!
– Да замолчите вы или нет! – стукнула кулаком по стенке ванной Татьяна. Тут же отклеилась и отлетела старая кафельная плитка. Она упала на пол и раскололась на мелкие острые куски.
– Ну вот, пожалуйста! К чему ни притронешься, все тут же ломается. Кругом одно старье! И зачем я только согласилась к вам приехать! Уж лучше бы на дежурстве осталась. Нигде покоя нет! В больнице, куда вы меня запихнули, содом, все только и знают морали читать. Домой придешь – тоже не лучше.
В квартире на время воцарилось молчание. Родители перемигнулись, чтобы каждый из них сдержался и не сказал что-нибудь лишнее, что могло бы дополнительно задеть дочь.
– Она просто комок нервов! – шепнул отец.
Татьяна вытерла мокрые руки и прошла в комнату.
– Твой подарок – в комнате на диване, – тихим голосом сказала мать. – Надеемся, тебе понравится.
На диване лежала коробочка, рядом с ней белая роза. Искушение было сильнее плохого настроения. Тане было неудобно брать подарок после того, как она так некрасиво накричала на мать, но любопытство пересилило. Она открыла коробочку. В ней лежали старинные серебряные серьги с бирюзой и серебряная цепочка.
"Бабушкины, – определила Татьяна. – Двадцать лет пролежали у матери в тумбочке без дела. А теперь мне сподобились подарить".
– Это бабушкины, – тихо сказала мать. – Пусть у тебя останется на память о ней. Они отреставрированы.
Действительно, серебро блестело как новое. Серьги были висячие, длинные, изящные. Бирюза в них не потемнела от времени, а была нежного оттенка, светло-голубая. Татьяна вдела одну серьгу в ухо. Цвет бирюзы точно подошел к ее глазам и к платью.
– Замечательно, – сказала мать. – Ты вся в бабушку, настоящая красавица!
– Да, похоже, и жизнь у меня будет такая же – весь век одной в глуши сидеть.
– Вообще-то, Москва – одна из самых интересных столиц мира, – сказал отец.
