— Воспитаете. До чего дошло – от полиции сбежали. А если сюда приедут?
Лаура вскочила с дивана, подошла к окну, и осторожно отодвинула занавеску. Будто и правда опасалась увидеть полицию, ОМОН, СОБР и ФСБ, которые за нами гонятся.
— Мы можем уехать, – процедил Камиль.
— Она пусть уезжает! – Лаура указала на меня пальцем.
— Лаура, выйди, – скривился Марат Аликович.
— Но дорогой…
— Иди и остынь. Не до твоих бессмысленных воплей!
Лаура сжала кулаки, но вышла из комнаты, сердито и громко стуча каблуками.
Она даже дома при параде. Белые брюки-клеш, свободная кашемировая кофта, полузаправленная в брюки. Мюли на каблуке, аксессуары, макияж и укладка. Я вдвое младше, но на ее фоне проигрываю, а сейчас еще и выгляжу старше.
Телефон пиликнул в руке, я взглянула на экран, где высветилось сообщение: «Софья, завтра прошу к одиннадцати подойти на кафедру. Нужно поговорить о стипендии. Боюсь, в связи с вашими прогулами…»
Я поморщилась, и заблокировала экран. Неудобно, за меня хлопотали, а я подвела. Но сейчас мне не до стипендий, не до зачетов с экзаменами, и вообще не до учебы.
— Телефон отключить? Нас могут выследить? – спросила я.
— Могут, – подтвердил Марат Аликович. — Но сюда, если вас ищут, в любом случае приедут. Вот только я в дом никого не пущу. Привилегия больших денег. Итак, ребенка подменили, – заключил он. — Зачем, есть понимание?
— Нет.
— И ни одного вы не хотите отдать?
— Нет! – надавил Камиль. — Отец…
— Минуту, – покачал он головой, достал телефон, и начал что-то набирать.
Надеюсь, он нас не выставит?
— Я дал распоряжение найти и притащить сюда эту повитуху. Соня, – отец Камиля впился в меня цепко и тяжело, — если бы не эти твои домашние роды, не было бы проблем. Вечно вы усложняете. Тяжело было не таскаться с пузом, которое на глаза лезло? К матери можно было курьера отправить, доставку еды давно придумали, мы не в деревне живем.
— Не трогай ее, – набычился Камиль, и Марат Аликович рассмеялся.
— Да не трогаю я ее, а говорю очевидное. Пусть на будущее учтет. Я не хотел лезть в ваши отношения, хотя Лаура мне вон какую плешь проела, – мужчина указал на макушку, покрытую густыми и жесткими волосами, безо всякого намека на лысину. — Но сейчас придется вступать в ваши разборки. Довели до уголовщины!
— Мы предлагали воспитывать детей вместе. Я… дьявол, отец, лично я хотел сразу их всех послать, но вмешалась Соня, – Камиль качнул головой в мою сторону. — И я предложил им варианты. Готов был и дальше на уступки идти, но они ни в какую. Я даже к совместной опеке был готов, жить по соседству, даже на одной лестничной клетке, все что угодно. Но отдать ребенка, и не видеть его?
— А ты за эти дни успел настолько Марка полюбить?
— Да. А еще это ради Сони.
— Я не смогу не видеть Марка, – вздохнула я. — Понимаете, я знаю, что не я родила его. Умом понимаю, а сердцем нет. Я очнулась после родов, а Марк рядом. Я с ним ехала в роддом, лежала там, меня учили грудью кормить… я с ним все прошла. Сколько бы мне не твердили, что Марк мне не сын, я не могу это почувствовать. И жить без него? Это как сердца лишиться.
— Поможешь, отец?
— Помогу. Но жить вы будете не здесь, вам снимут квартиру, там и будете с детьми. И сами пойдете в опеку, в суд, в полицию. Если долго прятаться, вам это очков не добавит. Но сегодня можете побыть здесь, только от Лауры подальше держитесь, мне в доме не нужны скандалы.
Марат Аликович поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— А акушерка? – спросила я.
— Что «акушерка»? Если она жива, то сегодня ее привезут. И поговорим, – усмехнулся мужчина. — А сейчас идите, и посидите в комнате, как нормальные дети, – он пошел к выходу из гостиной, и тихо произнес: — Сами дети, еще и детей завели. Натворили дел…
Марат Аликович ушел, а я дернула Камиля:
— Пойдем отсюда? Не хочу, чтобы пришла твоя мама.
Как ведьма на метле.
Я раньше уверена была, что Лаура меня приняла, и даже полюбила. Ну я и дурой была!
Мы с Камом закрылись в его комнате, она так и осталась детской. С пололка свисает самолет, в углу стоит велосипед, рядом скейт. Помню, как Камиль впервые показал мне эту комнату, чуть смущаясь при этом. Говорил, что Лаура и он выступали за то, чтобы переделать детскую, а его отец воспротивился, и запретил менять ее.
И я за это Марату Аликовичу благодарна. В большинстве случаев он равнодушный, позволил Камилю рано съехать от них, не вмешивался ни во что. Но сына он любит. И когда пришла беда, он помогает… я надеюсь, что помогает.
— Самолет. Скажи «самолет», – услышала я, и отвлеклась от разглядывания дисков.
Обернулась, и прыснула. Камиль стоит, в каждой руке по ребенку. И Лёва и Марик, приоткрыв рты, разглядывают свисающий с потолка собранный Камом самолет, и тянут к нему руки.
— Им еще рано говорить. Подожди немного, – подмигнула я. — Потом не заставишь замолчать, придется отвечать на бесконечные «почему».
— Да я только рад. Всегда мелких любил, – улыбнулся он мне.
