— Главное, какого мнения я. Потому и пришел сюда один. Итак, еще раз: либо мы договариваемся, где-то уступаем друг другу, составляем свод правил. Либо вы вообще Марка не видите, я просто посылаю вас к черту, – жестко произнес я. — Итак, предложение прежнее: вы имеете доступ к Марку. Сначала просто приходите и навещаете под присмотром, чтобы Соня не переживала. Потом, как притремся, можете забирать его на время. Выходные, каникулы – договоримся. Вы не посторонними будете, а семьей. В воспитании будете участвовать. Но отец и мать – мы с Соней, и наши решения будут главными. То есть, оспариванию они подлежать не будут.
— Вы не родители, – прошипела Алина Ярославовна, сжав кулаки. — Это несправедливо, слышишь, сопляк? Пришел такой крутой, козыряешь тем, что ребенка спрятал. А мне каково, как думаешь?
— Думаю, вам хреново. Вся суть в том, что мне плевать, уж простите за честность. Я договариваться пришел, а не выслушивать истерики. Я понимаю, что вы потеряли многое. Понимаю, что обретенный внук – ваша главная радость. Что мы с Соней в ваших глазах – недоразумение, лишние элементы. Я все это понимаю, но мне плевать. Ладно я, про себя говорить не стану, но Соня с Марком была с самого начала. Она душой не понимает, что Марк не ее родной ребенок, и так всегда будет. Я не позволю делать ей больно. Не лучше ли будет, если у Марка будет большая семья? Бабушка, дядя, мама с папой, еще одни бабушка с дедушкой. Прадедушка, который в нем души не чает.
— Лучше, если с ребенком будут родные люди!
— Для нас ваше «лучше» неприемлемо.
— Ты нормально с моей матерью разговаривай, – рыкнул Максим, но Алина Ярославовна подняла руку, и осадила сына:
— Я сама разберусь, Максимка. Что за жизнь, – выплюнула она. — То есть, мне придется вести переговоры с чужаками, чтобы иметь возможность видеть родного внука, так? А если итоги этих переговоров тебе не понравятся, то я Марка не увижу, а ты, чужой человек, будешь растить НАШУ кровь?
— Именно. Но я готов идти на уступки. На разумные уступки, – уточнил я.
На лице женщины видна нешуточная борьба. Просчитывает, злится, убить меня хочет. Мечтает просто. Прикидывает свои шансы, наши шансы, не понимает что делать. Ненавидит. Хочет согласиться с моими условиями, хочет послать к черту.
Полицию вызвать.
Опеку.
Разодрать мне лицо, Максима натравить. Соседей позвать, чтобы держали меня, пока едет полиция. За решетку упрятать за похищение ребенка.
Я эти мысли вижу на ее лице, будто они титрами высвечены.
Эти мысли путают Алину Ярославовну, и она злится еще сильнее.
Я правда понимаю эту женщину. Странно, но мы с ней похожи. Вижу, нрав тоже бешеный, бескомпромиссный. И ей тоже по большому счету на чужих плевать. Она, как и я, может сочувствовать и сострадать, но если это сострадание выходит боком для ее семьи, она его без сожалений отбрасывает.
Как и я.
Смотрю на смену выражений на ее лице, и склоняюсь к тому, что она сейчас меня пошлет, и пойдет ва-банк. Все, или ничего.
— Ну? – поторопил я, переживая, что неугомонная Соня решит подняться сюда, и проконтролировать, что я не довожу несчастную женщину до сердечного приступа.
Алина Ярославовна взглянула на меня с откровенной неприязнью, набрала в грудь воздух, и ответила:
— Я согласна. Зови сюда свою ромашку, будем договариваться.
ГЛАВА 19
Заявление в ЗАГС подано. Полицию на нас как натравили, так и обратно отыграли – Алина Ярославовна угомонилась. Симпатии между нами не возникло, но и откровенной вражды больше нет.
А еще, мы, наконец, занялись «легализацией» Лёвушки. Посетили опеку и нам быстренько подмахнули нужные бумаги. Пока что на опеку.
Так как справку из лаборатории мы принесли. Я тоже сдала анализы, и получила доказательства того, что Лёва – мой родной сын. И эти доказательства снова выбили из меня воздух, пусть и ненадолго.
Учусь держать себя, не выходя на грань. Балансирую на тонком канате, не падая в безумие.
Все налаживается.
Наверное.
— Не доверяю я им, внучка, – дедушка покачал головой.
Я усадила его за стол – мы снова в квартире Камиля. Дедушке наняли сиделку, с нами он переезжать отказался, но в гости наведаться не отказался. И я рассказала ему все.
Почти.
Про мамино участие в подмене малышей я никогда не расскажу. Стараюсь не думать об этом, но… убивает это. В голове не укладывается. И, наверное, я ужасна, но думаю вот как: от живых родственников еще можно отказаться, от мертвых – нет.
Летом нужно памятники ставить. Сейчас простые деревянные кресты установлены, оградки тоже. Мне нужно будет ездить на кладбище, нужно будет заниматься всем этим. Может, тогда я окончательно прощу?!
