Галинка улыбалась за все, за все: возможно, и за вчерашний концерт.
- Ну нет, Галь, ты нам лучше дай клятву, - Стась потребовал категорически.
- Дак точно, - поддержал Евдокимыч. - Давай, клянись. Чтобы не забывать и всю жизнь помнить!
- Не забуду доблестную... Клянусь, - слезинки на ее больших, выразительных глазах смеялись. - А ты, что ты скажешь. Юрка Соболь? - Галинкин смех звенел, как стекло. Вся она напряглась, словно внутри у нее сжалась пружина.
- Не надо ничего говорить. Галка, - брякнул Соболь.
Ну, что, спрашивается, брякнул? Грубиян. Невежа.
Двойной удар колокола нарушил спокойствие. Галинка вздрогнула.
- Эй, группа! - Федька перебил на интересном моменте. Заскрипел, как несмазанная телега. Еще и многозначительно подмигивал пацанам. - Ну, дай же, а ну, дай поговорить людям, проститься по-человечески. Олухи...
Она была бледна. Ресницы подрагивали, глаза всерьез спрашивали: надо ли по-человечески? Может, не надо? Всей кожей, нутром Соболь чувствовал, как стыдно ей ожидать этого последнего, «по-человечески», на что так прозрачно намекнул Самозванец.
О чем думали они, когда молча смотрели в глаза друг другу? Хэ, жди, скажут. Тайна покрыта мраком... Побледнели. Точно. Испугались самого главного. Вот один на них шевельнулся, нет, оба разом. И обреченно потянулись они друг к другу. Все. Потянулись. Теперь хоть стреляй рядом...
Поцеловались. Вот. На виду у отца с матерью. В открытом окошке те покачивали головами и улыбались...
- Стоп! - раздалась строгая Фокина команда. За спиной Соболя. - Будет прощаться. Дали отправленье, или не слышите?..
Отнял Галинку у комиссара. В плечо уткнулся рубильником. Расчувствовался. Слеза прошибла старого. Рукавом косоворотки утерся.
Проводили ее, подняли на подножку, и она, Галинка, заплакала. Может, ослабла та пружина... Соболь глядел. Чем, ну чем он поможет? Разве уговорить Фоку, чтобы вместе ехал? А вещи после, багажом? Четыре года же ей был за отца! Да нет, нельзя, что ты, разве Фоку собьешь с панталыку?..
Галинка махнула рукой. И стала махать, потому что паровоз дал гудок и тронулся. Взвизгнули не до конца отпущенные колодки тормоза Вестингауза. Вздрогнули повидавшие виды четырехосные и двухосные вагоны. Буфера звякнули, фартуки на переходных площадках заходили, как живые. Пошел поезд. Родители встали рядом с Галинкой.
- Спасибо, ребята, - кивал отец головой.
- Молодцы, молодцы! - мать больше работала платочком.
- Прощайте! Прощай, доблестная Девятнадцатая!.. - едва не сорвался Галинкин голос.
Леха напел: «Прощай, любимый город...». Подхватили.
Неразвернутый желтый флажок проводницы пополам разделял трепещущую, как крыло чайки, Галинкину белую кофточку. И далеко-далеко, где ясное небо подступает к земле и где оттого, возможно, все подернуто серой дымкой тумана, там все еще виделась ее белая кофточка. Группа пела и махала форменными фуражками. Долго. До тех пор, пока хвост поезда не превратился в точку.
Посреди возбужденных и встревоженных расставанием пацанов Фока стоял растерянно и одиноко. Казался он щуплым, маленьким, постаревшим. Рукавом косоворотки утирал глаза.
- Что, Фотий Захарович, ну, зачем расстраиваться? - Соболь тихо положил ему на плечо руку. Он представил его, одинокого, когда тот всякий раз провожает ребят на станции. Скоро их вот так же... Одиноко будет стоять на перроне, и ветер безнаказанно будет так же шевелить поредевшие Фокины волосы...
Федька Березин зашел с другого бока. Сообщил Фоке сногсшибательное известие:
- Дак мы же остаемся, Фотий Захарович. Мы не уехали, Девятнадцатая...
- Мы с вами, ну, точно, - пацаны поддержали.
- Мы будем помогать.
- В гости придем. Вообще... ну, с вами будем...
Излагали программу. Не знали, что и наобещать старому. Он, верно, отошел малость. Чтобы окончательно прогнать минутную свою слабость, выразительно крякнул.
- Я старый солдат. Я привык к потерям. Да тут какая потеря, верно вы говорите. Вот когда вы все поедете, Восемнадцатая, Девятнадцатая, - вот тогда... А что, хорошо, ребята. Хорошо, когда братва дружная, - приободрился он окончательно. - Это надо, чтобы вы всегда были такими дружными.
Соображения Соболи двоились, делились надвое. Ну, точно, ну, плохо ли, когда она дружная?..
А поезд-то, между прочим, идет. Теперь они в окошко смотрят на убегающие столбы...
Да нет, ничего они, пацаны. С такими не пропадешь, не соскучишься. Пал Сергеич зря не скажет...
Тяжелой массой теперь надвигается мост через большую реку. Строго блестя штыком, вытянулся на посту часовой, с красным околышем фуражка его проплывает под самыми окнами. Шумят конструкции мостовых ферм, в открытом окошке мелькают поперечины швеллерных и тавровых балок.
Комиссар Юрка Соболь не то чтобы убивался или не в меру переживал. Думал он, Соболь. Соображал. Как все устроится в жизни?..
До него доносились слова команды, но он не сразу сообразил, что это значит.
