- Дак ежели добровольно... А так, кто вас теперь заставит? Теперь, после войны, знаете, какие законы про вас, про младенцев-то? - Седоусый ухмыльнулся в усы: с намеком спрошено. Обрадовался.
- Дак мы разве не прошли войну-то? Какие же мы младенцы? - Соболь обиделся. Пацанам кивнул. Те ничего, поддержали, поняли, значит. Нашел младенцев! Ишь, старина...
Федька Березин подходил к Юрке Соболю, по пути вытирал руки тряпкой не первой свежести.
- И чего тебе, Соболь, всегда больше других надо?
- А ты зачем тогда подбивал прилежным помогать? Сверх нормы? - Федькины слова будто ужалили Соболя. - Уголь грузили, помнишь? Мы поддержали, раз надо. Правильно было. Тут же нас много, нам на час, на два работы.
- Че ты, че ты уговариваешь меня политикой? Пацаны шатаются... Ну, учти, комиссар, я тебе пацанов заставлять не буду. Я выстрою и посмотрю, как ты будешь приказывать, - Березин скрипел с одышкой: сам изрядно устал. Кинул тряпку.
Когда группа собралась для пламенного Юркиного выступления (стране позарез нужна автосцепка, от этого сразу повысится производительность труда и так далее), когда еще в нерешительности группа переминалась с ноги на ногу, в этот исторический момент, на удивление всему миру вдруг произошло чудо: Мыльный первый шагнул вперед. Добровольцем!
Заговорили все враз. Кто - за, кто - против. Стась пригибал экономикой: не помешает, мол, лишний червонец, давайте. Опять же, интересная работенка, квалифицированная, - с другого бока заходил Евдокимыч. Но Мыльный, Мыльный-то! Крепко его зацепило комсомольским собранием...
Ну, ничего. Девятнадцатая знала, что делала, она была не хуже Мыльного. Заняли все свое рабочее место. Седоусый помог разобраться. Пошло дело. Сперва, верно, с оглядкой вправо да влево, потом Федька приказал Лехе затянуть песню. Леха прокашлялся и запел: «Далекая застава, где в зелени дом и скамья...» Зычный Лехин голос никак не вязался с лирикой. Зато как подхватили припев, все будто бы выросли. Окрепли голоса, окрепли и мускулы. Весело было вкалывать сверх программы, на зло всем врагам, на всем белом свете.
Леху, как всегда, ставили, где потяжелей: поднять, поднести, оттащить. Рядом с ним лежала кувалда - это на всякий случай. Но опять же, не всяк к кувалде приучен, не всякий может. А Лехе что, Лехе игрушки. Он только повторял песню больше чем надо:
И ничего, делали дело. Седоусый потом, на правах мастера, объявил благодарность группе, к каждому подошел, пожал руку. Погрозился еще сообщить в редакцию какой-то газеты, прописать весь героизм на официальной бумаге, со штемпелем.
Ну, так вот. Таким вот макаром.
И каждый день теперь и работа, и праздник.
Потому что вся наша жизнь - праздник!
Соболь, кажется, не сомкнул глаз. В груди звенело, бухало, в каждой жилке отдавались инородные звуки; поворачивало Соболя то на один, то на другой бок. Вообще, почему дичь разная в башку лезет? Думай о деле, если хочешь. Мечтай - это тоже полезно... Да, но если по внутреннему распорядку тебе полагается спать, а в глаза - блажь всякая... Ну, нет, милый друг, не до того тебе. Завтра ни свет ни заря Фока подымет. Потому что уезжает Галинка. Навсегда. Ну, другая получилась у нее судьба, у Галинки. А что же, плакать теперь?
Уезжает с отцом, с матерью. Всплакнула, конечно. Так, самую малость, потому что когда к тебе вместе печаль и радость - попробуй-ка обеспечь то и другое.
Ну, мать у нее - что ты! Башкирка. Чернобровая, лет на десять старше Галинки...
Соболь отворотился к стене с намерением тут же заснуть, натянул простыню на голову, приложил к уху. чтобы не слышать никаких посторонних звуков из рощи. Затворить бы окно, да теплынь, в духоте хуже измаешься.
Тоже и у Фоки жарынь была.
Вчера это. Галинка щекой притиралась к жесткой скуле отца, человека обыкновенного, малость, правда, похожего на Галинку. При этом она лукаво посматривала на Флюру Самурхановну.
За встречу, конечно, выпили. Ну, не по одной, за Победу все же! Соболь, верно, наотрез отказался. Железно. Комиссару нельзя - что ты. Несоюзная молодежь как бы отреагировала? Ну, пели. Плакали. Потому что человек вернулся с войны. Живой. И он, Соболь, пел, и Галинкин отец. Он обнимал Юрку за плечи, как обнимал когда-то Фока обоих братьев. Соболь-то ничего, крепкий. Потому что у жеушника не просто слезу выбить. Отец, правда, у Соболя не возвратился и пока неизвестно, когда возвратится. И вот Игорь еще. Ранен, лежит в госпитале, Татьяна Тарасовна письмо получила...
Опять же взять Галинкину радость. Отец приехал. Но ведь она же теперь далеко уедет, Галинка. Прости-прощай. Единственный на земле человек. Ну, дак точно, потому что все перепутано в жизни: не знаешь, где петь, где плакать...
