Резкий пронзительный - он, словно красная тряпка для быка. Открываю глаза и смахиваю порывистым жестом слезы с щек. Соленые капли оставляют дорожку на коже, щеки печет так, будто по ним провели наждачной бумагой.
Мансур Шамильевич, завидев нас останавливается как вкопанный, а затем нервно проведя пятерней по густой темной шевелюре, делает уверенно шаг ко мне.
– Ангелина, девочка, как ты?!
Меня буквально передёргивает.
Внутри взрывается самая настоящая атомная бомба – ненависти. Вот он источник всех моих бед! Сейчас в эту секунду. На грани истерики, я делаю вывод, что отец Максимам и есть та самая причина ВСЕХ моих падений! Смотрю в глаза мужчине и резко встаю со стула. Из груди Максима вырывается шумный выдох.
– Ты что творишь?! Ангелина!?
Я стою, сжимая зубы, смотрю в потрясенные карие глаза свекра. Адская боль разрывает на части, но я словно титан, даже под тяжестью неба не делаю и шага назад.
Максим подхватывает меня на руки. Ругается такими словами, что будь другая ситуация мои уши скорее всего завернулись бы в трубочку. Но сейчас я вижу только одного человека.
Точнее нелюдя! Садулаев Мансур Шамильевич!
– Вы! – крик такой громкий, что на секунду мне кажется, что это и вовсе не я. Разве я могу так громко?! Разве умею?! Меня подхватывает бурной черной рекой эмоций, и я уже не отдаю отчета ни себе ни своим словам.
– Во всем виноваты вы! Как же я вас ненавижу! Ненаивжууу!
Бьюсь в руках мужа, будто рыба, выброшенная на берег реки. Извиваюсь, и о боже! Даже, кажется, кусаю, руки пытающиеся меня успокоить, гладящие меня по волосам. Силы покидают, и я уже тихо стону:
– Будь он проклят… Не ведать ему Евы, никогда…
– Отец уйди. – рычит Максим, пряча мое лицо у себя на груди. – оставь нас одних. Сейчас не время…
– Я…- голос Мансура такой потрясенный, что я испытываю злорадство такой силы, что оно на мгновение перекрывает боль в лодыжке. Ощущаю почти настоящую эйфорию, но лишь на мгновение.
Несколько минут тишины, словно лечебный бальзам исцеляющим коконом окутывает с ног до головы.
Максим качает меня, словно ребенка, а я лишь сильнее впиваюсь пальцами в ткань футболки.
– Вот, как просили.
Голос костюмерши заставляет поднять голову с груди мужа, я почти безразлично смотрю на то, как она покидает помещение. Надо же я даже не слышала, как он просил лед. Хотя просил это совсем не про максиму. Приказал, потребовал- так будет вернее…
Максим прикладывает ледяной пакет со льдом к моей ноге. Желваки на скулах мужа перекатываются, и я машинально провожу пальцами по его покрытой щетиной щеке. Без лишних слов муж, убирает пакет в сторону, а затем удобнее устраивает меня на руках.
Смахивает нежным жестом прилипшие влажные от пота светлые пряди волос с щек и направляется на выход, бережно прижимая к себе.
– Сделаем узи и…
Не слушаю Максима, взглядом отыскиваю Мансура. К моему облегчению его нет в помещении. Я не вижу Садулаева старшего и надеюсь больше никогда не увижу! Длинный узкий коридор ведет нас к лестнице, но стоит Максиму выйти на парковочную площадку, как я слышу отчаянный крик Татьяны. Мурашки бегут вдоль позвоночника, когда до меня доходит смысл слов:
- Кто-нибудь?! Помогите! Умоляю!!!
Моему потрясенному взгляд предстает картина, которая никак не может уложиться в голове. Татьяна стоит коленях в белоснежном элегантном платье прямо на покрытой бетоном парковке.
По нежным щекам бегут слезы оставляя грязные безобразные дорожки от черной тушки.
Бледная как мел,она рыдает, склонившись над распростертым телом… Садулаева Мансура Шамильевича.
Спустя три дня
Максим
– Как он? - мать резко поднимает голову и смотрит растерянным затуманенным взглядом. Всегда элегантно уложенные темные волосы, сегодня лежат небрежно, совершенно лишены укладки. Пряди в хаотичном беспорядке растеклись по хрупким плечам, прикрытым тонкой тканью зеленой блузы. Бледная, осунувшаяся… Выглядит так, как будто конец света наступил. Вторые сутки не спит после операции.
В тот день, когда все случилось, я уже, грешным делом, думал, что все – конец. Инфаркт миокарда. Не зря во всем мире болезни сердца остаются основной причиной смертности и инвалидности.
– Стабильно тяжелый, – еле шевелит мать бескровными губами. Что-то шепчет еще, но не разобрать.
Набираю побольше воздуха в грудь. Жжет, рвет когтями… Проклятье!
– К нему можно? – сжимаю зубы сильнее, чтобы не вырвались наружу нецензурные выражения.
Мать комкает в руках белый платок с фамильными инициалами. Прикладывает его поспешно к глазам, стараясь тайком убрать набежавшие крупные слезы. Только вот напрасно все это. Я глухой, а не слепой. Сжимаю кулаки от бессилия. Я знаю, что такое, когда смерть ходит по пятам. Буквально чувствую ее холодное, до безобразия голодное и гнусное дыхание и, похоже, не я один.
– Можно. Иди… сынок, - запинается, переживает. Знает обо всём, что произошло.
