Я сам рассказал. Не люблю все эти тайны. Знаю одно, от правды нельзя прятаться, закрываться и делать вид, что ее не существует, какой бы горькой или шокирующей она не была. Для меня слова отца ровным счетом ничего не поменяли. У меня была и есть мать – та, которая меня вырастила, та, что дала мне любовь и заботу. Почему я должен чувствовать себя ущемленным? Нет, мимо! Мне совершенно не за что сетовать на судьбу. У меня было все, в отличии от Татьяны, у которой отобрали ребенка, гордость, мечты. Только вот почему-то не оставляет гнетущее чувство, тупая боль в сердце. Меня словно обокрали, лишили чего-то очень важного. Начинаю заводиться, но тут же одергиваю себя. Нет, сейчас не время и не место. Для начала, я сделаю все, чтобы отец выкарабкался. А потом… потом жизнь расставит все по своим местам.
– Ма…
Мать поднимает глаза. Уголки губ горестно опущены вниз. Бархатные карие глаза подернуты пеленой непролитых слез. Черт, это просто не в моих силах! Оказываюсь рядом и крепко сжимаю ее округлые плечи.
– Все будет хорошо. Вот увидишь, — говорю с твердой уверенностью. Хочется поклясться, только вот имею ли я на это право?
Мать кивает, и я с досадой сжимаю челюсти. Такая банальщина разве может успокоить?
– Да, знаю, из меня успокоитель так себе.
– Максим, страшно, - откликается она эхом. – Как я без него? - голос безэмоциональный, глухой. Тонкая шея матери напряжена.
Не даю договорить, останавливая большим пальцем поток слез, так похожих на большие прозрачные кристаллы. Очень аккуратно смахиваю их со щек. Для меня мать — это святое. Всегда так было и будет.
– Отец слишком много натворил дел, чтобы ТАК просто уйти. Он выкарабкается, – звучит, как своего рода клятва. Почему бы и нет?
Мать прислоняется лбом к плечу и обхватывает хрупкими руками мой торс. Несколько долгих минут мы стоим так просто, без слов, пока она не поднимает голову и мягко, едва касаясь пальцами, проводит по моей покрытой двухдневной тещиной щеке.
— Иди к нему. Вдруг, - глубоко вздыхает и прикусывает губу, - больше возможности не представится.
Поднимаю висящую безвольной плетью вдоль тела руку матери и целую гладкую кожу, пахнущую родным ароматом вереска и ванили, после чего подношу к своему лбу. Наш ритуал. Сколько раз отец высказывал недовольство от прикладывания мною руки матери ко лбу. Негодование свое объяснял тем, что это запрещено, потому что лоб — это место, которое приклоняется и кладётся на что-то только ради Всевышнего Аллаха, проявляя свою покорность, раболепие. Тогда, чтобы бы насолить отцу, я пошел в церковь и окрестился. Щеки заливает жар. Я буквально чувствую, как на скулах появляются пятна. Да, если отец был так себе родителем, то и я, как сын, был не намного лучше.
С тяжёлым сердцем иду в сторону палаты. Я совсем не уверен бодрствует отец или нет.
Размещение в VIP-палате предоставляет самые комфортные условия, с повышенным уровнем сервиса, об этом я своевременно побеспокоился. Усовершенствованный интерьер, кожаная мебель, палата максимально укомплектована бытовой техникой. Площадь не большая, около двадцати метров. Окидываю взглядом шкаф для вещей, тумбочку для средств личной гигиены, стулья, телевизор, холодильник, кондиционер. Возможность пользования мобильным телефоном, средствами коммуникации и бесплатный Wi-Fi. В общем, на первый взгляд, как номер в таком не плохом отеле. Только вот здесь не отдыхают, а ведут борьбу за жизнь.
Взгляд замирает на лежащем на койке отце. Прочищаю машинально горло и подхожу ближе. Всегда смуглая загорелая кожа сейчас бледнее пергамента. Веки плотно сомкнуты. Губы не просто бледные, а имеют синеватый оттенок. Садулаев Мансур Шамилевич. Несомненно, гений в своем роде, просто так не добиться подобных высот в бизнесе. Еще не было ни одного великого ума без доли безумства. Ощущаю легкий аромат вереска. Он нежным облаком заполнил все помещение палаты, напрочь вытесняя запах зеленки и спирта.
– Татьяна рассказала, что отец настаивал на аборте, денег ей предлагал, – что-то мешает говорить, но я упрямо продолжаю. - Даже знаю, в какую сумму он оценил мою жизнь.
Оборачиваюсь. Знаю, что не услышу ни возгласа удивления, ни шокированного вздоха, поэтому оборачиваюсь резко. Встречаю сочувственный взгляд матери, от которого мгновенно появляется удушающий ком в горле. Криво усмехаюсь. Значит, все абсолютная правда. Татьяна не соврала, хотя я это четко понимал еще тогда, когда смотрел в синие, чистые, как небо, глаза. Такие глаза не врут. Такие люди, как она, лгать даже не умеют.
Мать на секунду прикрывает глаза, прежде чем произнести:
– Я знаю, сынок.
Мать мягко прикасается к моему плечу, и я чувствую, как мышцы буквально каменеют. Их сводит судорогой.
– Не трави себе душу, сынок.
Поворачиваюсь к матери, встречаясь с карими полными слез глазами.
– Нельзя сначала убивать, а потом шептать «я не нарочно».
Мать поджимает губы. Уголок рта дергается, и она понимающе кивает, но в надежде почти молит:
– Прости его, Максим. Он тебя очень сильно любит, поверь мне, - роняет прозрачные слезы, которыми пропитала мне уже всю душу.
