Кривлю губы от беспомощности. Почти такое же состояние, как было там, в Сирии, когда на моих глазах погибали близкие по духу люди. Говорю все, как на духу. Все, что на сердце:
– У кого вместо души огрызок, тот способен на все. Не прощая моих ошибок, он способен не простить мне и своих...
Не давая закончить, мать отчаянно прижимает дрожащие пальцы к моим губам.
– Никогда не видела, чтобы кого-то так любили, как он тебя. Да, он наломал дров. Сделал очень много отравительных в своей жестокости вещей, – прикрывает на секунду глаза, и я вижу всю ту боль, что она хранила и несла в себе многие годы. – Мне тоже было очень нелегко, Максим, когда Мансур переступил порог, держа на руках ребенка от своей любовницы. Молодой, красивой… Я видела ее, все знала, как бы он не скрывал. НО, поверь, для меня было огромным шоком узнать, что эта связь дала свои плоды.
Мать бледнеет. Черные ресницы трепещут, на их острых кончиках блестят слезы, словно утренняя роса. Меня буквально с ног до головы пронзает чувство вины… за то, что появился на этот свет.
– Не смотря на все, что у нас было с отцом, не смотря на все трудности и предательства с его стороны, я тебя люблю, Максим, - прижимает руку к груди, приоткрывая губы. - Да простит меня Давид, но мне иногда кажется, что даже сильнее, чем родного сына. Пусть нас не связывает кровь, - голос почти не дрожит и становится сильнее, - но стоило мне тогда увидеть тебя в первый раз, я поняла, что навсегда отдала свою душу беззащитному малышу с синими глазами, точь-в-точь, как у моей соперницы, – голос матери срывается, когда она протягивает руку и проводит пальцами по моим волосам. - Мой! Мой сын! Это здесь, понимаешь? - прикладывает руку к груди, в районе сердца, комкая материал блузы.
Крепко сжимаю ее холодные пальцы. Так хочется согреть и уберечь ее от всех обид, что сердца тянет и ноет, вызывая горечь во рту.
– Да, он был во многом строг, даже иногда чересчур, но он не умеет любить, Максим. Просто не умеет. Никто не показывал ему, как надо, как правильно, но это совсем не значит, что он не любил.
Со стороны больничной койки доносится негромкий шорох, и я резко оборачиваюсь. Осунувшийся, но гордый профиль отца говорит о многом. Остается сильным, несмотря ни на что, даже здесь, в реанимации.
– Я никогда не делал ничего такого, с чем бы ты не смог справиться, сын, – голос тихий, но в нем чувствуется сила.
С трудом поворачивает голову. Смотрит прямо в глаза. Взгляд отца говорит о многом, и я… сдаюсь. Разговор необходим нам обоим.
– Динара, оставь меня наедине с сыном, – а затем добавляет, осторожно, словно пробуя на вкус новое слово. – Пожалуйста.
По дуновению небольшого ветерка понимаю, что мать вышла из палаты.
– Сын, мне так много надо тебе сказать.
Карие глаза, провалившиеся в глазницы, смотрят взволнованно, с лихорадочным блеском. Гляжу на огромные темные тени под ними и почти не чувствую, как ноги сами ведут к больничной койке, на которой лежит отец. Бледные, почти бескровные губы сухие от недостатка влаги. С беспокойством смотрю на капельницу. Правильно ли работает?
Отец проводит языком по губам, смягчая потрескавшуюся кожу, а затем протягивает руку и довольно сильно сжимает мое запястье.
– Как она? Как Ангелина?
Отвожу взгляд, сжимая зубы. Тяжелая для меня тема. Поэтому без слов опускаю голову и провожу несколько раз рваными движениями руки по затылку. Тяну пальцами с силой пряди коротких волос так, что что чувствую резкую боль в корнях. Моя хрупкая, но такая сильная девочка… сломлена.
Ангелина
Откидываюсь на бортик в ванной полной пены и высоко поднимаю ногу. Два красных пятна на белой молочной коже - места проколов от операции по сшиванию связок.
Так и притягивают взгляд. Гипнотизируют.
Две незначительные в своих размерах точки, а сколько боли, страха, отчаянья…
Прошло почти три месяца, а меня до сих пор иной раз беспокоят неприятные тянущие боли, отдающие снизу вверх в голень. Слез давно нет. Скорее, в душе посилилась тихая грусть, которая порой грызет посильнее натренированной бойцовской собаки.
Протягиваю руку, чтобы взять чашку с латте, что стоит слева на небольшом столике для ванной комнаты, но замираю, встречаясь в зеркале напротив глазами с мужем.
Мгновенно поворачиваю голову в сторону двери.
Улыбается. Красивый, сильный… МОЙ!
Простая белая футболка выгодно подчеркивает природный смуглый цвет кожи. Как всегда, низко посаженные джинсы.
Садулаев Максим Мансурович никогда не изменяет ни себе, ни своему выбору. Синие глаза жадно пробегаются взглядом по обнажённому, прикрытому лишь пышной пеной телу, прежде чем Максим хрипло произносит:
– Устал ждать, когда моя русалочка накупается, – подмигивает, кривя в своем фирменном жесте уголок рта. Заводит руки за голову с явным намереньем стянуть футболку.
Я, не сдерживаясь, звонко смеюсь. Ну, не-ет, господин Садулаев! Знаю я ваши намерения.
