Первое время я не отвечал, я вообще с ними не разговаривал. Я был все еще подавлен тем, что видел в деревне, и смутным ощущением, что это все-таки моя вина. Да, не напрямую, но я причастен к этому, и ничего подобного бы не случилось, если бы я не приперся туда.
Потом уже я не отвечал вполне осознанно, потому что с неадекватами, способными уверовать в такой бред, говорить не о чем. Я более-менее очухался уже в участке – в феерически грязной сырой клетухе, справедливо именуемой обезьянником. Когда я стал способен воспринимать информацию, я из разговоров полицейских выудил, в чем меня обвиняют, и окончательно охренел.
В секте жили более ста двадцати человек. Предполагалось, что за одну ночь я убил их всех, в том числе женщин, стариков, детей. Мужчин, каждый из которых мог свернуть мне шею. Я вообще всемогущий и неразборчивый.
Вот и куда они смотрели? Я ведь видел, в каком состоянии были тела, и они видели! Я не смог бы сотворить такое даже с одним человеком при всем желании. А с целой деревней и подавно! Как? К тому же, когда меня задержали, на мне не было ни единой капли крови, это они должны были признать. Не только на коже и на одежде, на протезе – тоже, а его так быстро не отмоешь. Но меня все равно сделали главным подозреваемым и искренне ненавидели. Какой смысл после такого вести с ними переговоры?
Я дождался, пока на горизонте появился хоть кто-то адекватный – немолодой уже следователь с усталым взглядом. Этот общался со мной вежливо, но наручники с меня в допросной не снял. Что, опять же, было глупо: я их сам могу за пять минут снять, если очень захочу.
– Что вы там делали вообще? – спросил он.
– Из любопытства приехал, – проворчал я.
Упоминать Батрака и истинную цель своего визита я не собирался. Он никогда не был связан с сектой официально, его там видел только я, и наверняка его уже и след простыл. Объяснить, кто он такой, слишком сложно, и мне все равно никто не поверит. К счастью, за пару часов, проведенных здесь, я успел придумать версию получше.
Главное, чтобы в памяти снова не всплыл голос Рэдж… Я запрещал себе думать о том разговоре, только не сейчас. Этот неожиданный звонок ослаблял меня даже больше, чем деревня, полная трупов.
Вроде как я должен был радоваться – я получил еще одно подтверждение того, что моя жена все еще жива. Но на душе было совсем тоскливо.
– Подвело вас любопытство, не так ли? – вздохнул следователь.
– Меня пока скорее система подводит… Почему меня вообще обвиняют?
– Вы единственный, кто остался жив и не получил ни единого ранения.
– И что? У нас теперь так убийц выявляют? Кто выжил, тот и виноват?
– А как все было, по-вашему?
К этому вопросу я как раз был готов. Я рассказал, как Наталья пригласила меня переночевать, как я остановился в гостевом домике и заснул. Я был один, ничего не видел и не слышал, мирно спал. А когда проснулся, за окном была малость преисподняя… Да и не только за окном, я упомянул про глаз, подброшенный в гостевой домик. Скрывать это было нелепо, глаз-то все равно нашли рядом с моими вещами.
– Как же это все могло произойти? – поразился следователь.
– Не знаю – вы мне скажите! Но вот как все было на самом деле.
– По вашей версии. Однако против вас есть весомые улики, из-за которых вы и стали подозреваемым.
– Какие еще улики? – нахмурился я. – То, что я живой, – не улика, это просто милое моему сердцу обстоятельство.
– Люди, которые вчера посещали деревню как туристы, видели, что у вас был конфликт с местными.
– Ага, вот из-за этого, – я поднял вверх правую руку. Левая, прикованная к ней наручниками, потащилась следом. – И что? Разошлись в состоянии взаимной ненависти и старались больше не встречаться.
– Судя по убеждениям членов общины, вы никому там не могли быть приятны.
– Вы это под мотив подогнать пытаетесь?
– Еще не доказано, что вам разрешили там остаться.
– Меня сложно не заметить, но даже если это кому-то удалось, там автомобиль в чистом поле стоит! Они бы по нему догадались, что я притаился где-то рядом. Слушайте, мои вещи лежат в гостевом доме, я там ночевал, это не могло произойти без разрешения.
– Проверим. Есть еще вот это, Николай Анатольевич.
Следователь достал из кармана пиджака телефон и запустил на нем какую-то запись. Спустя секунду я услышал женский голос – прерывающийся, дрожащий, захлебывающийся от истерики.
– Помогите! Он напал… Он убивает нас! Всех нас! Этот, который приехал вчера, однорукий уродец… Он убил нашу сестру Наталью! Он доберется до меня, он всех нас убьет!
– Вы знаете этого человека? – допытывался дежурный. – Вы знакомы с ним?
Но женщина уже не отвечала, она лишь вопила – отчаянно, дико. Так никакая актриса не сыграет, так можно кричать только в миг, когда понимаешь, что твоя жизнь вот-вот закончится…
Потом запись оборвалась, и допросная погрузилась в звенящую тишину. Я ничего не говорил, потому что мне нечего было сказать, я не представлял, как такое возможно. Понятно, о ком она говорила, под определение «однорукий уродец» в этой деревне подходил только один человек. Но я не убивал эту женщину, я ее голос впервые в жизни услышал только что!
