(XXXV, 95) Это соображение, судьи, вы, по своей мудрости и благорасположенности, должны твердо запомнить и всегда иметь в виду, не забывая, какое зло, какую опасность для каждого из нас таит в себе власть народного трибуна, особенно если он станет разжигать ненависть и с целью мятежа созывать народные сходки. В лучшие времена, когда людей охраняло не заискивание перед толпой, а их достоинство и бескорыстие, все же, клянусь Геркулесом, ни Публий Попилий[626], ни Квинт Метелл[627], прославленные и знаменитые мужи, не могли устоять против насильственных действий трибунов; тем более в наше время, при нынешних нравах и при нынешних должностных лицах, мы едва ли можем быть невредимы, если ваша мудрость и правосудие не придут нам на помощь. (96) Поэтому и не был тот суд похож на суд, не был, судьи! Ведь в нем ни порядка никакого не было, ни обычай и заветы предков не были соблюдены, ни защита не была осуществлена. Это было насилие и, как я уже говорил не раз, так сказать, обвал и буря, — что угодно, но только не приговор, не разбирательство, не постоянный суд. Поэтому, если кто-нибудь думает, что то был действительный приговор, и считает нужным рассматривать это дело как решенное, то все же и этот человек должен отделять настоящее дело от того прежнего. На Юния, говорят, была наложена пеня — за то ли, что он будто бы не присягнул, что будет соблюдать закон, за то ли, что не произвел дополнительной жеребьевки судей в соответствии с требованием закона; но дело Клуенция не может иметь никакого отношения к тем законам, на основании которых на Юния была наложена пеня.
(97) Но, скажешь ты, осужден был и Бульб. Прибавь — за оскорбление величества[628] и ты поймешь, что настоящее судебное дело не связано с прежним. — «Но ему было предъявлено обвинение и в получении взятки». — Признаю́ это, но было также установлено на основании донесения Гая Коскония[629] и показаний многих свидетелей, что он подстрекал к мятежу легион в Иллирике, а это преступление было подсудно именно тому постоянному суду и на него распространялся закон об оскорблении величества. — «Но его погубило, главным образом, именно то обвинение». — Это уже догадки; если дозволено пользоваться ими, то мои предположения, пожалуй, гораздо ближе к истине. Я лично думаю так: Бульб был известен как негодяй, подлец, бесчестный человек, запятнанный многими гнусными поступками, и поэтому, когда он предстал перед судом, осудить его и было легко. Ты же из всего дела Бульба выхватываешь то, что тебе выгодно, и утверждаешь, что судьи руководствовались именно этим.
(XXXVI, 98) Вследствие этого осуждение Бульба не должно вредить нашему делу больше, чем те два приговора, упомянутые обвинителем, — Публию Попилию и Тиберию Гутте, которые были привлечены к ответственности за незаконное домогательство[630] и обвинены людьми, которые сами были осуждены за домогательство. По моему мнению, эти последние не потому были восстановлены в своих правах, что доказали виновность Попилия и Гутты в том, что они вынесли судебное решение, получив взятку, но потому, что, уличив других людей в тех же проступках, за которые они пострадали сами, они сумели убедить судей в том, что им по закону полагается награда[631]. Поэтому, мне думается, никто не усомнится в том, что осуждение их за домогательство не имеет ни малейшего отношения к делу Клуенция и к вашему решению.
(99) А осуждение Стайена? Я не говорю теперь, судьи, того, что, пожалуй, следовало бы сказать, — что он был осужден за оскорбление величества; не оглашаю свидетельских показаний, данных против Стайена весьма уважаемыми людьми, бывшими легатами, префектами и военными трибунами Мамерка Эмилия[632], прославленного мужа. Этими свидетельскими показаниями достоверно установлено, что, в бытность Стайена квестором, главным образом его происки и привели к мятежу в войске. Не оглашаю даже свидетельских показаний, данных насчет 600.000 сестерциев, которые Стайен, получив их на дело Сафиния, задержал и присвоил себе так же, как впоследствии во время суда над Оппиаником. (100) Оставляю в стороне это и очень многое другое, высказанное против Стайена во время того суда. Утверждаю одно: римские всадники Публий и Луций Коминии[633], весьма уважаемые и красноречивые люди, обвинявшие Стайена, вели с ним точно такой же спор, какой я теперь веду с Аттием. Коминии утверждали то же, что теперь говорю я: Стайен получил от Оппианика деньги на подкуп суда; Стайен же утверждал, что получил их для того, чтобы примирить Оппианика с Клуенцием.
