(XXXVIII, 105) Даже и те пятеро судей, которые, руководствуясь слухами, распространявшимися людьми несведущими, в свое время вынесли Оппианику оправдательный приговор[636], теперь уже неохотно слушали похвалы своему милосердию. Если бы кто-нибудь спросил их, входили ли они в состав суда над Гаем Фабрицием, они ответили бы утвердительно; на вопрос, был ли он обвинен в чем-либо другом, кроме приобретения яда, как говорили, для отравления Габита, они ответили бы отрицательно; если бы их затем спросили, какой приговор они вынесли, они сказали бы, что признали подсудимого виновным; в самом деле, ни один из них не стоял за оправдание его. Если бы им предложили такие же вопросы насчет Скамандра, они, несомненно, ответили бы то же самое; хотя один оправдательный голос и был подан, но никто из них не признался бы в том, что это был его голос. (106) Кому же в таком случае было бы легче обосновать свое решение: тому ли, кто оставался верен себе и своим прежним приговорам, или же тому, кому пришлось бы признать, что он по отношению к главному преступнику оказался снисходителен, а к его помощникам и сообщникам беспощаден? Но не мое дело рассуждать о поданных ими голосах; не сомневаюсь, что если у таких мужей неожиданно возникло какое-то подозрение, они, конечно, изменили свои взгляды. Поэтому мягкосердечия тех судей, которые голосовали за оправдание Оппианика, я не порицаю; непоколебимость тех из них, кто остался верен своим прежним приговорам, действуя по своей воле и не поддаваясь на происки Стайена, одобряю; мудрость тех, кто заявил, что вопрос не ясен, особенно хвалю; не видя никакой возможности оправдать человека, в чьей преступности они убедились и которого они сами уже дважды осудили, они предпочли, ввиду нареканий на совет судей и возникших подозрений в столь тяжком преступлении, осудить Оппианика через некоторое время, по выяснении всех обстоятельств дела. (107) Но не только за этот поступок считайте их мудрыми; нет, зная, какие они люди, следует одобрить также и все их действия, как совершенные справедливо и мудро. Можно ли назвать человека, который превосходил бы Публия Октавия Бальба природным умом, знанием права, тщательностью и безупречностью в вопросах чести, совести и долга? Он за оправдание Оппианика не голосовал. Кто превзошел Квинта Консидия непоколебимостью? Кто более искушен в судебном деле и в поддержании того достоинства, которое должно быть присуще уголовным судам? Кто более известен своим мужеством, умом, авторитетом? Он также не голосовал за оправдание Оппианика. Много времени заняло бы, если бы я стал говорить о достоинстве и образе жизни каждого из судей. Все это хорошо известно и не нуждается в пышных словах. Каким человеком был Марк Ювенций Педон, из судей старого закала! А Луций Кавлий Мерг, Марк Басил, Гай Кавдин! Все они славились в уголовных судах еще тогда, когда славилось и наше государство. К ним следует причислить Луция Кассия и Гнея Гея, людей такой же неподкупности и проницательности. Ни один из них не голосовал за оправдание Оппианика. Да и Публий Сатурий, по летам самый младший из всех судей, но умом, добросовестностью и сознанием долга равный тем, о которых я уже говорил, голосовал так же. (108) Хороша невиновность Оппианика! Тех, кто голосовал за его оправдание, считают лицеприятными; тех, которые сочли нужным отложить слушание дела, — осторожными; тех, которые вынесли обвинительный приговор, — непоколебимыми.
