(XLIV, 123) Коль скоро это так, посмотрим, какое же суждение, как говорят, цензоры вынесли насчет подкупа того суда, о котором идет речь. Прежде всего решим вопрос, должны ли мы потому признать, что подкуп был совершен, что факт этот подтвердили цензоры, или же цензоры так решили потому, что действительно был совершен подкуп. Если — потому, что факт подкупа подтвердили цензоры, то подумайте, что́ вам делать, дабы не дать цензорам на будущее время царской власти над каждым из нас, дабы цензорское порицание не могло приносить гражданам столь же великие бедствия, как жесточайшая проскрипция, дабы мы впредь не страшились цензорского стиля, острие которого наши предки притупили многими средствами, так же, как мы страшимся памятного нам диктаторского меча[645]. (124) Но если цензорское осуждение должно иметь вес потому, что его содержание соответствует истине, рассмотрим, действительно ли оно соответствует ей или же оно ложно. Оставим в стороне замечания цензоров, устраним из дела все, что к делу не относится. Объясни нам, какие деньги дал Клуенций, откуда он их взял, как он их дал; укажи нам вообще хотя бы малейший след денег, исходивших от Клуенция. Далее, убеди нас в том, что Оппианик был честным мужем и неподкупным человеком, что его никогда не считали иным и что о нем не выносили предварительных приговоров. Тогда и обращайся к авторитету цензоров, тогда и утверждай, что их приговор имеет отношение к нашему делу. (125) Но пока не будет опровергнуто, что Оппианик — человек, который, как было установлено, собственноручно подделал официальные списки своего муниципия; переделал чужое завещание; с помощью подставного лица велел скрепить печатями подложное завещание, а того человека от чьего имени оно было составлено, велел убить; своего шурина, бывшего в рабстве и в оковах, умертвил; своих земляков внес в проскрипционные списки и казнил; на вдове убитого им человека женился; деньгами склонил женщину к вытравлению плода; умертвил и свою тещу, и своих жен, и жену своего брата вместе с ожидаемым ребенком, а также самого брата и, наконец, своих собственных детей; был захвачен с поличным при попытке отравить своего пасынка; будучи привлечен к суду, после осуждения своих помощников и сообщников, дал деньги судье для подкупа других судей, — пока, повторяю, все эти факты, касающиеся Оппианика, не будут опровергнуты и пока в то же время не будет приведено доказательств, что деньги были даны Клуенцием, какую помощь это цензорское решение или мнение может оказать тебе и как может оно погубить этого ни в чем не повинного человека?
(XLV, 126) Какими же соображениями руководствовались цензоры? Даже сами они — приведу наиболее убедительные соображения — не назовут ничего другого, кроме слухов и молвы. Они не скажут, что получили сведения от свидетелей, из записей, на основании каких-либо важных доказательств, что они вообще что-либо установили, изучив это дело. Даже если бы они и сделали это, их решение все же не было бы настолько неоспоримым, чтобы его нельзя было опровергнуть. Не буду приводить вам бесчисленных примеров, имеющихся в моем распоряжении; ни на судебные случаи из прошлого, ни на какого-либо могущественного и влиятельного человека ссылаться не стану. Недавно, защищая одного маленького человека, эдильского писца[646] Децима Матриния, перед преторами Марком Юнием и Квинтом Публицием и курульными эдилами Марком Плеторием и Гаем Фламинием, я убедил их принести присягу, зачислить в писцы этого человека, хотя те же самые цензоры оставили его эрарным трибуном[642]. Коль скоро за ним не было замечено никакой провинности, было сочтено, что следует руководствоваться тем, чего этот человек заслуживал, а не тем, что о нем было постановлено.
(127) Обратимся теперь к замечанию цензоров насчет подкупа суда: неужели кто-нибудь может признать, что они достаточно расследовали дело и тщательно взвесили свое решение? Порицание их, вижу я, касается Мания Аквилия и Тиберия Гутты[647]. Что это значит? Они признаю́т, что только два человека были подкуплены, а прочие, очевидно, вынесли обвинительный приговор безвозмездно. Следовательно, Оппианик вовсе не пал жертвой неправого суда, не был погублен денежной взяткой, и не все те люди, которые вынесли ему обвинительный приговор, виновны, и не на всех падает подозрение, как это, по слухам, утверждали на этих Квинкциевых сборищах. Всего два человека, вижу я, по мнению цензоров, причастны к этому гнусному делу. Или пусть наши противники, по крайней мере, признают, что если против этих двух человек улики были, то это не значит, что они имеются и против остальных.
