Скажите, разве не была совершена кража. Да о ней знал весь Ларин. Разве против Стратона не было улик? Да ведь он был уличен, когда была найдена пилка, и был выдан подростком, своим сообщником. Или допрос этого не касался? А какая же другая причина могла вызвать допрос? Не то ли, что вынуждены признать вы и о чем тогда твердила Сассия: во время допроса по делу о краже Стратон, под той же пыткой, говорил об отравлении. (184) Это как раз то, о чем я уже говорил: наглости у этой женщины — в избытке, но благоразумия и здравого смысла не хватает. Ведь было представлено несколько записей допроса; они были прочитаны и розданы вам; это те самые записи, которые, по ее словам, были скреплены печатями[681]; в этих записях ни слова нет о краже. Сассии не пришло в голову сначала сочинить от имени Стратона показание о краже, а затем прибавить несколько слов об отравлении — с тем, чтобы его заявление показалось не добытым путем выспрашивания, а вырванным под пыткой. Ведь допрос касался кражи, а подозрение в отравлении отпало уже во время первого допроса; это в то время признала сама Сассия; ведь она, по настоянию своих друзей объявив в Риме следствие законченным, затем в течение трех лет благоволила к этому Стратону более, чем к какому-либо другому рабу, осыпала его милостями и предоставила ему всяческие преимущества. (185) Итак, когда его допрашивали насчет кражи и притом насчет кражи, которую он, бесспорно, совершил, он, следовательно, ни проронил ни слова о том, о чем его допрашивали? Значит, он тотчас же заговорил о яде, а о самой краже не проронил ни слова — и не только тогда, когда именно это требовалось от него, но даже ни в последней, ни в средней, ни в какой-либо другой части своих показаний? (LXVI) Вы теперь видите, судьи, что эта нечестивая женщина той же рукой, какой она стремится убить своего сына, — если ей дадут такую возможность — составила эту подложную запись о допросе. Но назовите же мне имя хотя бы одного человека, скрепившего своей печатью эту самую запись. Вы не найдете никого; разве только того человека, упомянуть имя которого для меня еще выгоднее, чем не называть никого[682]. (186) Что ты говоришь, Тит Аттий? Ты готов представить суду запись, угрожающую гражданским правам человека, содержащую улики его злодеяния, решающую его участь, и не назовешь никого, кто поручился за ее подлинность, скрепил ее своей печатью и был свидетелем? И эти столь достойные мужи согласятся с тем, чтобы то оружие, которое ты получишь из рук матери, погубило ее ни в чем не повинного сына? Но допустим, что эти записи доверия к себе не внушают; почему же данные самого следствия не сохранены для судей, не сохранены для тех друзей и гостеприимцев Оппианика, которых Сассия приглашала в первый раз? Почему они не уцелели до нынешнего дня? Что сделали с теми людьми — со Стратоном и Никостратом? (187) Я спрашиваю тебя, Оппианик! Скажи, что сделали с твоим рабом Никостратом. Так как ты намеревался в скором времени выступить обвинителем Клуенция, ты должен был привезти Никострата в Рим, предоставить ему возможность дать показания, вообще сохранить его невредимым для допроса, сохранить его для этих вот судей, сохранить его для нынешнего дня. Что касается Стратона, судьи, то он — знайте это — был распят на кресте после того, как у него вырезали язык. В Ларине все знают об этом. Обезумевшая женщина боялась не своей совести, не ненависти своих земляков, не повсеместной дурной молвы; нет, — словно не все окружающие могли впоследствии стать свидетелями ее злодейства — она испугалась обвинительного приговора из уст своего умиравшего раба.
