(VIII) Но все же я, придавая большое значение дружеским отношениям между нами, глубоко убежден в необходимости еще и еще раз указать тебе на следующее: все не могут быть патрициями, а если хочешь знать правду, даже и не стремятся ими быть[1119], да и ровесники твои не думают, что по этой причине у тебя есть какие-то преимущества перед ними. (24) А если чужеземцами тебе кажемся мы, чье имя и достоинства уже стали широко известны в этом городе и у всех на устах, то тебе, конечно, покажутся чужеземцами те твои соперники по соисканию, цвет всей Италии, которые поспорят с тобой о почете и всяческом достоинстве. Не вздумай назвать чужеземцем кого-либо из них, чтобы не потерпеть неудачи, когда эти самые чужеземцы начнут голосовать. Если они возьмутся за это дело смело и настойчиво, то, поверь мне, они выбьют из тебя это бахвальство, не раз встряхнут тебя от сна и не потерпят, чтобы ты, коль скоро они не уступят тебе в доблести, превзошел их в почете. (25) И даже если я и вы, судьи, иным патрициям казались чужеземцами, то Торквату все-таки следовало бы умолчать об этом нашем пороке; ведь и сам он муниципал со стороны матери, происходящей из рода, правда, глубоко почитаемого и знатнейшего, но все же аскульского[1120]. Итак, либо пусть он докажет, что одни только пиценцы не являются чужеземцами, либо пусть будет рад тому, что я не ставлю свой род выше его рода. Поэтому не называй меня впредь ни чужеземцем, дабы не получить более суровой отповеди, ни царем, дабы тебя не осмеяли. Или ты, быть может, считаешь царскими замашками жить так, чтобы не быть рабом, не говорю уже — человека, но даже страсти; презирать все излишества; не нуждаться ни в золоте, ни в серебре, ни в чем-либо другом; в сенате высказывать мнение независимо; заботиться более о пользе народа, чем о его прихотях; никому не уступать, многим противостоять? Если ты это считаешь царскими замашками, то признаю себя царем. Но если тебя возмущает моя власть, мое господство или, наконец, какие-нибудь мои заносчивые или надменные слова, то почему ты не скажешь этого прямо, а пользуешься ненавистным для всех словом и прибегаешь к оскорбительной брани?
(IX, 26) Что же касается меня самого, то, если бы я, оказав государству такие большие услуги, не требовал для себя от сената и римского народа никакой иной награды, кроме предоставления мне почетного покоя, кто отказал бы мне в ней? Пусть другим достаются почести, им — империй, им — наместничества, им — триумфы, им — все прочие знаки славы и блеска; мне же пусть только позволят спокойно и безмятежно наслаждаться видом того города, который я спас[1121]. Но что, если я этого не требую? Если, как и прежде, мои труды и тревоги, мои служебные обязанности, мои старания, мои неусыпные заботы имеют своей целью служить моим друзьям и быть к услугам всех; если ни друзья мои, ни государство не замечают, что я стал менее усерден в делах, решающихся на форуме или в Курии[1122], если я не только не требую предоставления мне отдыха на основании подвигов, совершенных мной, но и думаю, что ни мое высокое положение, ни мой возраст не дают мне права отказываться от труда; если моя воля и настойчивость к услугам всех людей, если мой дом, мой ум, мои уши для всех открыты; если у меня не остается времени даже для того, чтобы вспомнить и обдумать то, что я совершил ради всеобщего спасения[1123], то будет ли это все-таки называться царской властью? Ведь человека, который согласился бы заменить такого царя, найти невозможно. (27) Нет ни малейших оснований подозревать меня в стремлении к царской власти. Если ты хочешь знать, кто такие были люди, пытавшиеся захватить царскую власть в Риме, то — дабы тебе не рыться в преданиях летописей — ты найдешь их среди своих родовых изображений[1124]. Послушать тебя, деяния мои чересчур высоко вознесли меня и внушили мне самомнение. Об этих столь славных, столь безмерных подвигах, судьи, могу сказать одно: я, избавивший этот город от величайших опасностей и спасший жизнь всех граждан, буду считать достаточной наградой, если это огромное благодеяние, оказанное мной всем людям, не навлечет опасности на меня самого. (28) И действительно, в каком государстве я совершил столь великие деяния, я помню; в каком городе нахожусь, понимаю. Форум заполняют люди, чей удар я отвел от вашей груди, но не отбил от своей. Или вы, быть может, думаете, что те, кто мог попытаться или кто надеялся уничтожить такую великую державу, были малочисленны? Вырвать факелы у них из рук и отнять у них мечи я мог, это я и сделал; что же касается их преступных и беззаконных замыслов, то ни изменить, ни подавить их я не мог. Поэтому я хорошо знаю, сколь опасно для меня жить среди такого множества бесчестных людей, когда, как я вижу, только я один вступил в вечную войну со всеми бесчестными.
