(X, 29) И если ты, быть может, завидуешь тому, что у меня есть и некоторые средства защиты, и если признаком царской власти тебе кажется то, что все честные люди всех родов и сословий считают свое благополучие неотделимым от моего, то утешайся тем, что, напротив, все бесчестные люди чрезвычайно раздражены и враждебно настроены против меня одного — меня одного ненавидят они — и не только за то, что я пресек их нечестивые попытки и преступное неистовство, но еще больше за то, что они, по их мнению, уже не могут попытаться учинить что-нибудь подобное, пока я жив. (30) Почему же, однако, я удивляюсь, что бесчестные люди меня всячески поносят, если Луций Торкват, который, во-первых, и сам уже в юности заложил основания для успехов, видя перед собой возможность достигнуть наивысшего почета; во-вторых, хотя он и сын Луция Торквата, храбрейшего консула, непоколебимейшего сенатора, Луций Торкват, всегда бывший лучшим гражданином, все-таки порой заходит слишком далеко и бывает несдержан в речах? После того как он, понизив голос так, чтобы его могли услышать только вы, которые одобряете его слова, высказался о преступлении Публия Лентула, о дерзости всех заговорщиков, он во всеуслышание и сетуя говорил о казни, [о Лентуле,] о тюрьме. (31) Во-первых, он поступил нелепо; ему хотелось, чтобы сказанное им вполголоса вы одобрили, а те, кто стоял вокруг судилища, не услышали его; но при этом он не сообразил, что если его слова, сказанные громко, услышат те, кому он хотел угодить, то их услышите и вы, а вашего одобрения они не заслужат; во-вторых, большой недостаток оратора — не видеть, чего требует то или иное дело[1125]. Ведь самое неуместное, что может сделать тот, кто обвиняет другого в заговоре, — это оплакивать кару и смерть заговорщиков. Когда это делает тот народный трибун, который, по-видимому, единственный из числа заговорщиков, уцелел именно для того, чтобы их оплакивать[1126], то это ни у кого не вызывает удивления; ведь трудно молчать, когда скорбишь. Но то же самое делаешь и ты, не говорю уже — юноша из такой семьи, но даже в таком деле, в котором ты хочешь выступить как каратель за участие в заговоре, — вот что меня сильно удивляет. (32) Но более всего я порицаю тебя все-таки за то, что ты — при своей одаренности и при уме — не стоишь за интересы государства, думая, что римский плебс не одобряет действий, совершенных в мое консульство всеми честными людьми ради общего блага.
