(XI) Кто из этих вот, присутствующих здесь людей, перед которыми ты, вопреки их желанию, заискивал, был, по твоему мнению, либо столь преступен, чтобы жаждать гибели всего, что мы видим перед собой, либо столь несчастен, чтобы и желать своей собственной гибели, и не иметь ничего, что ему хотелось бы спасти? Разве кто-нибудь осуждает прославленного мужа, носившего ваше родовое имя, за то, что он казнил своего сына, дабы укрепить свою власть?[1127] А ты порицаешь государство, которое уничтожило внутренних врагов, чтобы не быть уничтоженным ими. (33) Поэтому посуди сам, Торкват, уклоняюсь ли я от ответственности за свое консульство! Громогласно, дабы все могли меня хорошо слышать, я говорю и всегда буду говорить: почтите меня своим вниманием вы, почтившие меня своим присутствием и притом в таком огромном числе, чему я чрезвычайно рад; слушайте меня внимательно, напрягите свой слух, я расскажу вам о событиях, которые, как полагает обвинитель, возмущают всех. Это я, в бытность свою консулом, когда войско пропащих граждан, втайне сколоченное преступниками, уготовало нашему отечеству мучительную и плачевную гибель, когда Катилина в своих лагерях грозил государству полным уничтожением, а в наших храмах и домах предводителем стал Лентул, я своими решениями, своими трудами, с опасностью для своей жизни, не объявляя ни чрезвычайного положения[1128], ни военного набора[1129], без применения оружия, без войска, схватив пятерых человек, сознавшихся в своем преступлении, спас Рим от поджога, граждан от истребления, Италию от опустошения, государство от гибели. Это я, покарав пятерых безумцев и негодяев[1130], спас жизнь всех граждан и порядок во всем мире, наконец, самый этот город, место, где все мы живем, прибежище для чужеземных царей и народов, светоч для иноземных племен, средоточие державы. (34) Или ты думал, что я, не присягнув, не скажу на суде того, что я, присягнув, сказал на многолюднейшей сходке?[1131] (XII) А чтобы никому из бесчестных людей не вздумалось проникнуться приязнью к тебе, Торкват, и возлагать на тебя надежды, я скажу следующее и скажу это во всеуслышание, дабы это дошло до слуха всех: во всех тех действиях, какие я предпринял и совершил в свое консульство ради спасения государства, этот же самый Луций Торкват, мой соратник во время моего консульства (да и ранее во время моей претуры), был в то же время моим советчиком и помощником и принимал участие в событиях, так как был главой, советчиком и знаменосцем юношества[1132]. Что же касается его отца, человека, глубоко любящего отечество, обладающего величайшим присутствием духа, исключительной непоколебимостью, то он, хотя и был болен, все же принял участие во всех событиях того времени, никогда не покидал меня и своим рвением, советом, влиянием оказал мне величайшую помощь, превозмогая слабость своего тела доблестью своего духа. (35) Видишь ли ты, как я отрываю тебя от бесчестных людей с их мимолетной приязнью и снова мирю со всеми честными? Бесчестные расположены к тебе, они хотят удержать тебя на своей стороне и всегда будут хотеть этого, а если ты вдруг даже отойдешь от меня, они не потерпят, чтобы ты вследствие этого изменил им, нашему государству и своему собственному достоинству.
Но теперь я возвращаюсь к делу, а вы, судьи, засвидетельствуйте, что говорить так много обо мне самом заставил меня Торкват. Если бы он обвинил одного только Суллу, то я даже в настоящее время не стал бы заниматься ничем иным, кроме защиты обвиняемого; но так как он на протяжении всей своей речи нападал на меня и, как я сказал вначале, хотел подорвать доверие к моей защитительной речи, то, даже если бы моя скорбь по этому поводу не заставила меня отвечать, само дело все-таки потребовало бы от меня сказать все это.
