(32) Я понимаю, понтифики, что сказал в виде отступления больше, чем это полагается и чем я сам хотел бы, но я считал нужным оправдаться в ваших глазах; кроме того, благосклонное внимание, с каким вы меня слушаете, увлекло меня во время моей речи. Зато я буду более краток в той части речи, которая относится к самому предмету вашего расследования; так как оно касается правил религии и законов государства, то относящуюся к религии часть, которая была бы более длинной, я опущу и буду говорить о праве, существующем в государстве. (33) В самом деле, возможна ли бо́льшая дерзость, чем попытка обучать коллегию понтификов правилам религии, почитанию богов, священнодействиям, обрядам, или бо́льшая глупость, чем желание рассказывать вам о том, что можно найти в ваших книгах, или бо́льшая назойливость, чем желание знать то, что́ предки наши повелели блюсти и знать одним только вам? (XIII) Я утверждаю, что на основании публичного права[1371], на основании тех законов, которые применяются к нашим гражданам, ни одного гражданина не могло, без суда, постигнуть несчастье, подобное испытанному мной; заявляю, что такие права существовали в нашей общине даже во времена царей; что они завещаны нам предками; наконец, что основным признаком свободного государства является невозможность нанести правам и имуществу гражданина какой бы то ни было ущерб без приговора сената, или народа, или людей, которые были назначены быть судьями в том или ином деле.
(34) Понимаешь ли ты, что я вовсе не отменяю всех твоих мер полностью и не обсуждаю того, что без того видно, — а именно, что ты вообще ничего не совершил согласно законам, что народным трибуном ты не был, что ты и ныне патриций?[1372] Говорю я перед понтификами; авгуры присутствуют здесь; я нахожусь среди представителей публичного права.
В чем состоит, понтифики, право адопции?[1373] Очевидно, в том, чтобы усыновлял другого тот, кто уже не в состоянии произвести на свет детей, а когда мог, пытался. Затем, перед коллегией понтификов обычно ставят вопрос, какова для обеих сторон причина адопции, каковы соотношения, касающиеся происхождения и положения, а также и родовых обрядов. О чем из всего перечисленного мной спросили при твоей адопции? Двадцатилетний и чуть ли не еще более молодой человек усыновляет сенатора. Для чего? Чтобы иметь детей? Но он может их произвести на свет; у него есть жена; он вырастит детей от нее[1374]. Следовательно, отец лишит своего сына наследства. (35) Далее, почему, насколько это связано с тобой, уничтожаются религиозные обряды Клодиева рода? Когда тебя усыновляли, все это должно было быть предметом расследования со стороны понтификов. Или тебя, быть может, спросили, не хочешь ли ты потрясать государство мятежами и быть усыновленным не ради того, чтобы сделаться сыном человека, усыновлявшего тебя, а для того, чтобы быть избранным в народные трибуны и ниспровергнуть государственный строй? Ты, наверное, ответил, что ты именно этого и хочешь. Понтификам причина эта показалась вполне основательной, они одобрили ее. О возрасте усыновителя не спрашивали, как это было сделано по отношению к Гнею Авфидию и Марку Пупию; и тот и другой, как мы помним, в глубокой старости усыновили один Ореста, другой Писона[1375]; усыновление это, как и во множестве подобных случаев, сопровождалось наследованием родового имени, имущества, обрядов. А ты и не Фонтей, которым ты должен был бы быть, и не наследник своего отца; отказавшись от обрядов своих отцов, ты не приобщился к обрядам, вытекающим из адопции. Так, перепутав все обряды, запятнав оба рода (и тот, который ты покинул, и тот, который ты осквернил), отказавшись от законного квиритского права на опеку и наследование, ты, вопреки естественному праву, стал сыном человека, которому ты, по своему возрасту, мог бы быть отцом.
