Он утверждает, что не следовало облекать одного человека чрезвычайными полномочиями[1349]. Не стану отвечать теперь тебе так, как ответил бы другим людям: Гнею Помпею в чрезвычайном порядке уже было поручено ведение очень многих опаснейших, величайших войн на море и на суше; если кто-нибудь на это досадует, он неизбежно должен досадовать на победу римского народа. (19) Я говорю так не с тобой. Эту речь я могу вести перед этими вот людьми[1350], которые рассуждают так: если следует поручить что-нибудь одному человеку, они поручат это скорее всего Гнею Помпею, но они никому ничего не предоставляют в чрезвычайном порядке; так как это было, однако, предоставлено Помпею, то они, ввиду его высоких достоинств, склонны превозносить и защищать это решение. Хвалить их за такое мнение мне не позволяют триумфы Гнея Помпея, которыми он, в чрезвычайном порядке призванный защищать отечество, возвеличил имя римского народа и прославил его державу; но их твердость я одобряю; такую же твердость пришлось проявить и мне, по чьему предложению Помпей, в чрезвычайном порядке, вел войну с Митридатом и Тиграном. (20) С этими людьми я хотя бы могу спорить. Но как велико твое бесстыдство, раз ты осмеливаешься говорить, что чрезвычайных полномочий не следует предоставлять никому! Ты, который на основании преступного закона, не расследовав дела, в казну забрал самого Птолемея, царя Кипра, брата александрийского царя, царствовавшего на таких же правах, и сделал римский народ причастным к преступлению, распространив власть нашей державы на царство, добро и имущество того, с чьим отцом, дедом и предками у нас были союз и дружба! Вывезти его достояние и начать войну в случае, если бы он стал защищать свое право, ты поручил Марку Катону[1351]. (21) Ты скажешь: «Какому мужу! Неподкупнейшему, дальновиднейшему, храбрейшему, лучшему другу государства, человеку прославленных и, можно сказать, исключительных доблестей, мудрости, образа жизни!» Но какое тебе до этого дело, раз ты считаешь неправильным, чтобы кого-нибудь в чрезвычайном порядке ставили во главе какого бы то ни было государственного дела? (IX) Да и не только в этом отношении я могу изобличить тебя в непоследовательности: ведь самому Катону, которого ты в этом деле вовсе не почтил в соответствии с его достоинством, а по своей подлости убрал подальше, ему, кого ты подставил под удары своих Сергиев, Лоллиев, Тициев и других вожаков при резне и поджогах, ему, кто, по твоим словам, был палачом граждан, первым зачинщиком убийства людей неосужденных, сторонником жестокости[1352], ему ты своей рогацией в чрезвычайном порядке с упоминанием имени, предоставил почетную должность и империй. И ты проявил при этом такую несдержанность, что скрыть цели своего злодеяния не можешь. (22) Ты прочитал на народной сходке письмо, которое тебе, по твоим словам, прислал Гай Цезарь — «Цезарь Пульхру», причем ты даже указывал, что Цезарь пользуется только прозванием, не прибавляя слов «проконсул» или «народному трибуну», и что это — знак особой любви к тебе; затем, он будто бы поздравляет тебя с тем, что ты на время своего трибуната избавился от Марка Катона и на будущее время лишил его возможности свободно высказываться о чрезвычайных полномочиях[1353]. Либо Цезарь никогда не присылал тебе этого письма, либо он, если его и прислал, не хотел, чтобы его читали на народной сходке. Но — независимо от того, прислал ли Цезарь его тебе или же ты придумал это, — оглашение этого письма сделало явным, с каким умыслом ты оказал почет Катону.
