(23) Но я не стану говорить о Катоне, чья выдающаяся доблесть и достоинство, а в том поручении, которое он выполнил, добросовестность и воздержность, пожалуй, сделали менее заметной бесчестность твоего закона и твоего поступка. А кто предоставил человеку, наиболее опозорившемуся, преступнейшему, наиболее запятнанному из всех когда-либо живших людей[1354], богатую и плодородную Сирию, кто поручил ему вести войну с самыми мирными народами, кто дал ему деньги, предназначенные для покупки земли[1355], вырвав их из живого тела эрария[1356], кто облек его неограниченным империем? Но после того как ты отдал ему Киликию, ты изменил соглашение и передал Киликию претору[1357], опять-таки в чрезвычайном порядке. Габинию же, с указанием его имени, ты предоставил Сирию, получив с него большую взятку[1358]. Далее, разве ты не отдал, также с указанием имени, отвратительнейшему человеку, крайне жестокому, в высшей степени лживому, заклейменному и запятнанному всяческими преступлениями и развратом, — Луцию Писону независимые народы, которым, на основании многих постановлений сената, а также в силу последнего закона его собственного зятя[1359], была предоставлена независимость? А ты отдал ему их скованными и связанными. И хотя Писон моей кровью оплатил тебе твою услугу и стоимость провинции, разве ты не принял участия в дележе эрария? (24) Разве не так? Гай Гракх, преданнейший из всех сторонников народа, не только не отнял консульских провинций у сената, но даже установил своим законом, что они из года в год непременно должны назначаться сенатом; ты отменил это и, хотя провинции были назначены сенатом на основании Семпрониева закона[1360], отдал их в чрезвычайном порядке, без метания жребия, не консулам, а поименно губителям государства. А я? Неужели за то, что я поставил во главе важнейшего — уже почти безнадежного — дела именно этого выдающегося мужа, не раз избиравшегося для отвращения крайней опасности, угрожавшей нашему государству, ты станешь меня порицать?
(X) Что сказать мне? Если бы то, что ты тогда, среди мрака и непроглядных туч и бурь в государстве, оттолкнув сенат от кормила, выбросив народ с корабля, а сам как архипират, плывя на всех парусах с шайкой подлейших разбойников, если бы то, что ты тогда объявил, постановил, обещал, распродал, ты смог осуществить, то какое место в мире было бы свободно от клодиева империя и от его ликторских связок[1361], данных ему в чрезвычайном порядке? (25) Но, наконец, вызванное этим негодование Гнея Помпея — с каким бы настроением он ни стал слушать меня, я все же скажу в его присутствии, что́ я почувствовал и что́ чувствую, — наконец, повторяю, вызванное этим негодование Гнея Помпея, чересчур долго скрывавшееся им и глубоко затаенное, внезапно пришло на помощь государству и заставило граждан, сломленных бедами, понесших потери, ослабевших и охваченных страхом, воспрянуть духом, получив надежду на свободу и на восстановление своего былого достоинства. Неужели же этого мужа не следовало в чрезвычайном порядке поставить во главе продовольственного дела?
Ведь это ты своим законом[1362] весь хлеб (и принадлежавший частным лицам, и казенный), все хлебородные провинции, всех подрядчиков, ключи от всех амбаров передал в распоряжение грязнейшего кутилы, дегустатора твоих любовных похождений, человека нищего и запятнанного тяжкими преступлениями — Секста Клодия, твоего дальнего родственника, который языком своим отдалил от тебя даже твою сестру[1363]. Закон этот сначала вызвал дороговизну, затем недостаток хлеба; нам угрожал голод, поджоги, резня, грабежи. Твое бешенство угрожало имуществу и добру всех граждан. (26) И этот наглый негодяй еще сетует на то, что снабжение хлебом было вырвано из опоганенной пасти Секста Клодия и что государство, находясь в величайшей опасности, взмолилось о помощи к тому мужу, который, как оно помнило, не раз спасал и возвеличивал его! И Клодий не хочет, чтобы что-либо проводилось в чрезвычайном порядке! Ну, а те законы, которые ты, отцеубийца, братоубийца, сестроубийца[1364], по твоим словам, провел насчет меня? Разве ты не в чрезвычайном порядке провел их? Или, может быть, о погибели гражданина, признанного богами и людьми спасителем государства и, как ты сам сознаешься, не только не осужденного, но даже не обвиненного, тебе разрешили провести не закон, а преступную привилегию[1365], когда его оплакивал сенат, когда горевали все честные люди, когда мольбы всей Италии были отвергнуты, когда было уничтожено и захвачено государство? А мне, в то время как об этом умолял римский народ, просил сенат, требовало положение государства, нельзя было внести предложение, спасительное для римского народа?
